На следующий день Тань-чунь должна была отправляться в дорогу и пришла попрощаться с Бао-юем. Юноше, конечно, тяжело было расставаться с нею. Когда Тань-чунь завела речь о высоком долге, Бао-юй опустил голову и умолк. Но потом печаль его вдруг сменилась радостью, словно он избавился от заблуждений и прозрел.
После этого Тань-чунь спокойно попрощалась с остальными родственниками, села в паланкин и отправилась в далекий путь.
Прежде все сестры жили в «саду Роскошных зрелищ», но после кончины Юань-чунь там перестали поддерживать порядок. Потом, когда Бао-юй женился, Дай-юй умерла, а Ши Сян-юнь уехала, Ли Вань, Тань-чунь и Си-чунь тоже переселились в свои комнаты. Только в ясные дни и лунные вечера они, как и прежде, встречались в саду, смеялись и шутили.
Однако сейчас Тань-чунь уехала, да и Бао-юй стал мрачным и равнодушным ко всему и не выходил из дому. Поэтому в саду было совершенно пустынно, и, кроме людей, присматривавших за садом, сюда никто не заглядывал.
В день отъезда Тань-чунь госпожа Ю пришла проводить ее. Когда она собралась возвращаться домой, было уже поздно. Она не стала дожидаться, пока подадут коляску, и решила пройти пешком через садовую калитку, которая в прошлые годы служила ближайшим проходом из дворца Нинго во дворец Жунго. Повсюду в саду чувствовалось запустение. Хотя террасы и беседки стояли на прежних местах, но госпожа Ю ощущала непонятную тревогу, словно что-то потеряла. Когда она вернулась домой, у нее вдруг появился жар. Два дня она держалась, но потом слегла. Днем ей бывало легче, а по ночам все тело горело, и она бредила.
Врач сообщил Цзя Чжэню, что госпожа Ю простудилась, и так как болезнь, совершая цикл, перешла на желудок, у больной начался бред. Он заверил, что все будет благополучно и больная скоро поправится.
Госпожа Ю несколько раз принимала лекарство, но оно нисколько не помогало. У госпожи Ю начались приступы безумия.
Взволнованный Цзя Чжэнь позвал сына.
– Разузнай, есть ли поблизости хорошие врачи, – приказал он. – Если найдешь, пригласи сразу нескольких!
– Тот врач, который приходил, пользуется наибольшей славой, – отвечал Цзя Жун. – Мне кажется, что болезнь моей матери лекарствами не вылечишь.
– Вздор! – рассердился Цзя Чжэнь. – Может быть, по-твоему, ее вовсе лечить не нужно?
– Речь не о том, что не надо лечить, – возразил Цзя Жун. – Моя матушка недавно ходила во дворец Жунго, а возвратилась оттуда через сад. Я заметил, что, как только она пришла домой, у нее появился жар – не иначе как она повстречалась с каким-то оборотнем. Я слышал, что за городом живет некий уроженец юга Мао Бань-сянь, который замечательно гадает. Лучше всего пригласить его, пусть погадает. Если он сделает предсказание, которому можно верить, выполним все, что он скажет; если это не поможет – пригласим врача.
Выслушав сына, Цзя Чжэнь тотчас же велел привезти гадателя.
Цзя Жун принял Мао Бань-сяня в кабинете, предложил ему сесть и угостил чаем. Прихлебывая чай, гадатель говорил:
– Значит, это вы позвали меня?! Позвольте спросить, о чем я должен гадать?
– Мать моя тяжело заболела, – отвечал Цзя Жун, – просим вас погадать о ее дальнейшей судьбе.
– В таком случае дайте мне чистой воды, чтобы я мог вымыть руки, – первым долгом приказал гадатель, – и принесите столик с курильницей – я вытащу из стакана гадательную пластинку.
Вскоре слуги сделали все необходимые приготовления. Мао Бань-сянь вытащил из-за пазухи стакан с гадательными пластинками, подошел к столику, совершил низкий поклон и, встряхнув стакан, произнес:
– Почтительно кланяюсь Небу и Земле, взываю к сокрытым силам природы, дабы они помогли сделать правильное предсказание, а добрые духи исполнили его. Настоящим верующий из рода Цзя, вследствие болезни своей матери, почтительно обращается с просьбой к четырем мудрецам – Фу-си, Вэнь-вану, Чжоу-гуну и Кун-цзы, чтобы они обратили на него свое милостивое внимание. Прошу вас, великие мудрецы, дайте мне способность проникнуть в глубокие тайны судьбы, и если она предназначила больной несчастье, я сообщу о несчастье, если ее ждет счастье – объявлю о счастье. Прежде всего прошу вас, пошлите мне триграммы, кои позволят предсказать, какие превращения ждут больную!
С этими словами он вытряхнул из стакана на блюдо одну пластинку.
– Первая триграмма, – сказал он, – «цзяо»!
Он снова потряс стакан и объявил, что выпала триграмма «дань». Третьей триграммой снова оказалась «цзяо».
Собрав гадательные пластинки, Мао Бань-сянь произнес:
– Итак, триграммы, говорящие о превращениях, объявлены, теперь прошу послать мне триграммы, по коим возможно предсказывать счастье и несчастье и составить гексаграмму.
Он снова вытащил три пластинки, и на всех оказались триграммы «дань».
Собрав пластинки, Мао Бань-сянь сел и сказал:
