Пробежавшись по практически мёртвому телу, комендант в очередной раз отметил довольно высокий рост и развитую мускулатуру.
Сколько ему может быть лет? Сто? Двести?
Но уши…
Они говорили о совсем юном возрасте этого… дитя…
Дитя, чья судьба была решена ещё в первые мгновения их встречи. И судьба его была на кончике его меча.
Дуарулон вынес приговор этому мальчишке в первые мгновения их встречи, приняв его за соглядатая Резиденции.
Всё дело в кольце Наследника.
Будучи юным Дуарулон отличался повышенной тягой к древним текстам. Именно из них он узнал что таким кольцом владыки Резиденций отмечали своих приемников. Таковые сиинари выбирались из наиболее доверенных и надёжных командиров Резиденции, долженствующие занять место погибшего в бою Стража.
То-есть, этот мальчишка, каким бы неопытным он ни был, был Наследником Стража Юга. Наиболее доверенным и толковым сиинари, из всех воинов Резиденции.
Такой сиинари не мог забрести в крепость просто так, либо по случайности.
Но уши… уши сиинари не лгут.
Перед ним был свежий труп ребёнка, не понимающего куда он забрёл. Не умеющего владеть клинком. Не пробудивший наследие предков и носивший с собой ту смешную пародию на печать Огня.
Дуарулон совершил ошибку, и понимал это. Он не искал оправдания, они ему были не нужны.
И всё же…
Это дитя… он был странным. Не таким как все остальные сиинари. Было в нём что-то странное. Некий огонь, что не давал ему потерять сознание от боли. Не сдаться под градом ударов Дуарулона, которые он даже не мог заметить.
А последнее усилие?
Уже будучи мёртвым он нашёл в себе силы и желание нанести своему убийце последний удар. Попытаться, по крайней мере.
Это было… необычно, даже для сиинари его крепости.
Необычный огонь ярости, которого он никогда не видел в глазах сородичей.
А ведь он прибыл из Резиденции, которую Дуарулон считал царством едва живых.
И теперь он был мёртв.
Убит его клинком, как и планировалось. Теперь дело осталось за малым. Избавиться от тела и позаботиться чтобы его подчинённые придерживались одной и той же легенды.
Не было никого, и точка. Никто не приходил с севера.
Но… это дитя…
Тряхнув головой комендант Южной Крепости отбросил путы пагубной задумчивости и принял решение.
Закованная в древний металл рука поднялась, направляя раскрытую ладонь на истекающее кровью тело. По металлу прошла волна голубой энергии, заставляя древние символы загореться и перестроить неоформленную энергию Дуарулона в волну исцеляющего заклинания.
Собравшись на ладони, в ярко сияющий комок, трансформированная энергия устремилась в мёртвое тело, впитавшись в сквозную рану.
Под действием исцеляющих плетений плоть дитя принялась сходиться, закрывая смертельную рану. Истечение крови остановилось, а разрубленное сердце вновь забилось.
Залитая кровью грудь вздыбилась, судорожно всасывая в себя воздух.
— Доставь его в палаты исцеления, — бросил комендант своему адъютанту, что простоял всё это время в неприметной нише, — Я хочу что бы он жил.
Закованная в латы фигура бесшумно покинула своё укрытие и подошла к лежащему телу. Коротко кивнула коменданту, хоть тот и повернулся спиной, вернувшись к разглядыванию бескрайней пустыни, и подхватила бессознательное тело.
Коменданту не было нужды проверять исполнение своего приказа, так же как и его адъютант не нуждался в лишнем знаке внимания. Слишком долго они друг друга знали.
Вместо этого старый сиинари обдумывал принятое решение. Верно ли он поступил? Не навлечёт ли он проклятье на себя и своих подчинённых?
Но, более всего прочего, его интересовало это дитя… столь необычное и опасное.
Из своих человеческих воспоминаний я не мог сделать вывод, кем именно я был? Как меня звали? Была ли у меня семья? Или друзья? Чем я зарабатывал на хлеб?
Только общие понятия и ощущения, а порой и натуральные прорехи, включавшие в себя целые года.
Но, среди дырявого решета моих воспоминаний, чёткой, красной линией проходили воспоминания… будильников.
Утренние побудки в детский садик, школу, университет… Побудки в армии, и после неё. Кроме страшного нежелания покидать тёплую, и уютную, кровать мне особенно запомнились способы этой самой побудки.
Если в детстве меня будили мягким голосом и нежными прикосновениями женских рук, которые чётко ассоциировались с теплом матери, что говорило о том что она была, эта самая мать. То, став старше, меня вырывали из объятий Морфея более… варварским способом.
Это были часы, что издавали отвратительный звук, пока ты не отключишь их лично.
Затем меня стал будить телефон, в котором был встроенный будильник, или что-то в этом роде.
В армии же меня подымали голосом, или… кхм… менее приятным и более физическим способом.
Здесь, в Веннисааре, за годы жизни, у меня выработался рефлекс просыпаться под уханье птицы, похожее на уханье совы. Нет, я не ошибся, и не настолько ударился головой, что бы забыть что не видел ни единого животного на протяжении всей своей жизни.
Просто в местных аналогах часов, вместо звона, музыки или тиканья, использовалось пение птиц. Каждому часу соответствовала своя птица.
