Мы заходим в подъезд и поднимаемся по нашей кошмарной лестнице и тут у меня начинается приступ истерического смеха. Похоже, это нервы или чувство безысходности сковырнуло пробку печали.
С каждой ступенькой я вспоминаю своe грандиозное падение на Ромку. Его испуганное лицо и свои душераздирающие вопли.
– Тише! Ты чего? – Ромка не понимает, что со мной происходит и сам заражается смехом. – Ты сейчас всех разбудишь!
Мы подходим к нашей двери, а я никак не могу успокоиться, но вдруг открывается дверь и веселье исчезает. Вот, как корова слизала!
Я просто сжимаю губы и виновато смотрю на маму, которая почему–то терзает взглядом не меня, а Ромку.
– Теть Свет, вы не подумайте, она не пьяная, я за этим следил. Но у неё, кажется, высокая температура.
Я спешно снимаю с себя его вещи и сую ему в руки, забираю при этом свои, и взглядом показываю, что это бесполезно.
Звездюлей мне не избежать!
– Спасибо! – мама грозно отвечает Ромке и запускает меня, в квартиру. – Спокойной ночи, Роман!
Она захлопывает перед ним дверь. Совсем не вежливо! Могла бы ему чай предложить за моё спасение.
Удивленно смотрю на ма, а она в своём репертуаре – руки в бока и взгляд суперженщины, испепеляющий в одно мгновенье.
Ну, нет, так нет!
Смиренно вешаю пальто, стараясь избегать молний из ее глаз и, прихрамывая, спешу в свою комнату.
– А с ногой что?
– Ничего… Просто подвернула.
Опускаю голову и захожу в темноту и, не включая ночник, переодеваюсь в тёплую пижаму. Мама стоит в проёме, как статуя Мадонны, еe силуэт с подсветкой.
– Ладно, утром поговорим! Ложись спать.
Она говорит сердитым тоном и уходит на кухню. Я же залезаю в свою небольшую кровать у шкафа и стены напротив окна, под тонкое, но тёплое ватное одеяло.
Карина дрыхнет на диване.
Наконец, я дома!
Хорошо, что мама решила сейчас меня не мучить. Но от таблетки и ласковых поглаживаний по голове я бы не отказалась. Меня всё ещё трясёт, но стараюсь не шуметь, не доставлять больших хлопот. Поэтому поворачиваюсь к стене и взглядом обвожу рисунки на обоях, они видны при лунном свете.
Мысли о своей никчемности и ненужности борются со сном и слабостью в теле. До меня внезапно доходит понимание, что Карина может и не врать. Зачем ей это? Неправда не может убить, причинить боль, а правда вполне. Особенно, если есть подтверждение!
А какое подтверждение еe правды? Что я не похожа на родителей? Но на папу же чуть–чуть.
Чуть–чуть не считается – так всегда говорит Ромка!
Я рисую пальцем узор на стене. Фотографии! Раньше я как–то не задумывалась об этом, но… у меня нет фотографий с родителями, где я совсем младенец. У Каринки есть, а у меня нет! Только те, где мне три года, а ей уже четыре.
Значит она могла помнить тот момент, если меня действительно забрали из детдома.
А зачем им я? Разве они не могли родить второго?
Не понимаю и не хочу понимать!
Слышу мамины шаги в коридоре, идёт в свою комнату и закрывает дверь.
Она меня даже не поцеловала перед сном! Наверное, сильно злится. И слова Ромки про температуру не приняла всерьез.
Значит, ей всe равно!
Всем всe равно. Если заболею и умру, наверное, все будут счастливы, прыгать от радости вместо слeз!
Каринка, что всe внимание будет ей. Родители – одним ртом меньше и в два раз меньше вещей покупать. Никита возрадуется, что сама природа мне отомстила, а Ромка… не знаю почему он будет счастлив. Но верю, что будет! Особенно, когда узнаёт, что это я пустила слух, что он гей.
Всем будет хорошо, если меня не станет.
Боже, опять я себя жалею и превращаюсь в нытика Никитоса!
Надо выпить аспирин и заснуть, наконец, а завтра прямо в лоб спросить, родная или нет? Не мучать себя сомнениями.
И если родная, пусть Каринку грызут муки совести, а если нет, – мне же лучше! Сбегу, не оборачиваясь, в свою Италию!
Не будь я – Верoника, где мой девиз: «Если спряталось солнце – свети сам себе приятный!»
Вот и буду!
Тем более, что на носу экзамены и поступление в театральный, а там сомнения только мешают!
Глава 5
Моё утро началось в обед. Ночью мама пару раз сбивала мне температуру и столько же раз я переодевалась, потому что одежда становилась мокрой, хоть отжимай.
Я собиралась спросить еe прямо, но так и не решилась. Мама так переживала за меня, когда градусник показал больше тридцати девяти. Носилась со мной и с чаем, а я смотрела на неё и хотелось просто прижаться, как можно ближе.
Карина специально ходит туда–сюда и гремит всем, чем можно, чтобы я поскорее проснулась. А я уже, пятнадцать минут назад и лежу, отвернувшись к стене.
Просто не хочу её видеть.
Ничего не хочу. Даже шевелиться. Хочу тихо лежать и рисовать глазами. Мне уже лучше и с пoтом вышла вся простуда.
Карина снова влетает в комнату. Чувствую её дыхание у своего лица:
– Там твой Ромашка уже всe печенье съел! – шепчет на ухо. – Ты долго ещё будешь валяться? Если не встанешь, то будешь пить чай с таком!
Я открываю глаза.
– Он здесь?
Она опускает перед моим носом карточку с автографом вчерашней группы и подписью, что это для меня.
– Готова забрать еe за временное перемирие.
– Нет, это моe!
