Но тот смотрел на него с такой искренней, неподдельной радостью, что Отавиу против воли сам почувствовал вину и внутренне вновь заметался в сомнениях. Может, он не прав? Может, он возводит напраслину на лучшего друга? Уверенность, которая охватывала его наедине с собой, таяла, стоило ему оказаться рядом со спокойным и доброжелательным Сан-Марино. Ведь тот не поставил ему в вину даже его бешеные вспышки гнева, значит, он, Отавиу, всерьез болен и, вполне возможно, его подозрительность по отношению к Антониу просто мания?..
— Пойдем, пойдем в кабинет, там мы спокойно поговорим, там нам никто не помешает, — дружелюбно повторял Сан-Марино, поглаживая Отавиу по плечу, поворачивая его в нужную сторону, подталкивая, направляя.
И Отавиу покорно шел туда, куда направлял его хозяин дома.
Но, едва войдя в кабинет, Отавиу, боясь растерять всю свою решимость, выпалил:
— Ты был любовником Евы! Вы оба обманывали меня!
Сан-Марино спокойно, внимательно и пристально глядел в лицо Отавиу, и под этим взглядом уверенность Отавиу Монтана испарялась, словно роса под жгучими лучами солнца.
— Двадцать пять лет назад я бы отдал жизнь за то, чтобы все было так, как ты говоришь, — глухо, с какой-то горькой отрешенностью проговорил Сан-Марино, — может быть, даже я рисовал себе что-то подобное в мечтах, — прости! — потому что без памяти был влюблен в Еву. Эта женщина была когда-то болью и мукой моей жизни.
Сан-Марино искоса взглянул на Отавиу, тот внимательно его слушал, но трудно было понять, что он при этом думает, верит или не верит.
Помолчав, Сан-Марино продолжил свою якобы исповедь:
— Не буду скрывать, Ева знала о моих чувствах. Тщеславная, как все женщины, она даже поощряла меня какое-то время, словно бы маня за собой, словно бы суля надежду…
Отавиу кивнул: это было похоже на Еву, Сан-Марино говорил правду, и правда давалась ему нелегко.
— А потом бросала, — резко закончил Антониу. — Не стану скрывать, у нас было несколько встреч наедине, они были еще до вашей свадьбы и только одна после, но я бы тогда, — он сделал упор на слове «тогда», — да, тогда бы я, признаюсь честно, предал нашу священную дружбу, и не моя заслуга, что этого не произошло.
Сан-Марино замолчал, давая понять Отавиу, как нелегко дается ему подобная откровенность.
Отавиу сочувственно смотрел на Сан-Марино, он прекрасно понимал его: конечно, даже спустя много лет трудно признаваться в готовности предать.
— Я любил эту женщину и не хочу бросать на нее тень. — Вновь заговорил Антониу. — Это было бы неблагородно, тем более что она не отвечала мне взаимностью, и, значит, мои слова могут показаться запоздалой местью. Но поверь, Отавиу, это не так, у Евы был сложный характер, и она не всегда вела себя безупречно.
Отавиу печально опустил голову. Еще совсем недавно он бросился бы с кулаками на каждого, кто позволил бы себе хоть одно неуважительное слово по отношению к его святой любви, к его божеству, но теперь… Теперь он вынужден был признать правоту Сан-Марино.
— А кому же тогда было написано письмо, в котором она предлагала побег? — спросил Отавиу.
Он вдруг понял, что ему стало тяжелее от того, что соперником оказался не Сан-Марино, человек, которого он знал с детства, к которому был привязан и, в конце концов, любя обоих, мог даже понять их чувства… Но кем же был этот другой, совсем неведомый, чужой, кого знала только его жена и кого она предпочла им обоим?
— По поводу письма я тебе ничего не могу сказать, — вздохнул Сан-Марино, — это было уже совсем другое время. Я его не получал. Судя по всему, его вообще никто не получил. И скажу тебе прямо, в это время я уже никогда бы не бросил Гонсалу и детей.
Так, значит, у Евы был еще один любовник?
Отавиу опустил голову еще ниже. Ах, Ева, Ева! Зачем же ты это сделала? Почему если не сохранила любви, то не позаботилась о своем добром имени?
А Сан-Марино словно бы подвел итог его горькому сетованию.
— Отавиу, — проникновенно сказал он, кладя руку ему на плечо, — эта женщина сначала предала меня, потом тебя… Не воскрешай ее тени, не позволяй ей вторгаться в нашу жизнь, в нашу дружбу. Она не должна помешать нашему братству, дороже которого у нас нет ничего на свете. И если я причинил тебе боль, то сделал это помимо своей воли, глубоко раскаиваюсь в этом и прошу у тебя прощения.
Сан-Марино вопросительно смотрел на Отавиу.
Ох, как тому было тяжело! Лицо у него было напряженное, печальное, расстроенное. Сан-Марино говорил так убедительно, но что-то мешало Отавиу отнестись к его словам с полным доверием. Но поверить так хотелось, и он произнес:
— Мое нечего тебе прощать. Ты прав, наша с тобой дружба, пройдя через все испытания, станет для нас еще дороже.
И Отавиу, не глядя на Сан-Марино, заторопился к выходу.
Если бы он видел Сан-Марино, который лихорадочно шагал, глядя па портрет Евы:
