– Совершенно верно, мадам. Полагаю, будет благоразумно применить иные способы, прежде чем прибегнуть к силе. Мы же не хотим, чтобы католики тоже включились в игру, иначе получим настоящее восстание.
– А ты что думаешь, Пигмей?
– Согласен с отцом. Действовать осмотрительно, захватить зачинщиков, публично их казнить… внимательно наблюдать…
– И позволить другим занять их место. Мы должны показать силу, – возражает Эссекс. – Я готов лично с этим разобраться.
Сесил представляет, как граф вскакивает на коня, в сверкающих доспехах, с мечом наголо, с этой бородой – настоящий мужчина. Весь Лондон будет в восторге; несмотря на благородную кровь, Эссекс легко находит общий язык с чернью. На память приходит жуткая рожа бунтовщика, прижатая к стеклу кареты. От воспоминания все внутри переворачивается.
– Я уже дала указания страже на такой случай, – говорит королева.
Сесил внутренне закипает. Эссекс прикрывает рот ладонью, пряча улыбку.
– Однако, – продолжает она, – мне нужны имена. Ты прав, Пигмей, надо устроить показательную казнь. Ты ведь готов испачкать руки?
Сесил смотрит на отца. Тот решительно кивает.
– Я буду счастлив сделать все необходимое, мадам. – Сесила уязвляет, что королева считает его подход к решению проблемы более грязным. Он чувствует себя побежденным.
– Тебе шах, Эссекс. – Елизавета торжествует.
– От ваших рук, ваше величество, я готов принять и шах, и мат. – Граф хлопает ресницами. Сесил едва сдерживает раздраженный стон.
– Мой милый мальчик, – говорит королева и затем обращается к Берли: – Разве вы не гордитесь, каким он стал?
– Разумеется, – отвечает тот. – Все молодые люди, выросшие под моим кровом…
– Оксфорд оказался не так хорош, скандалы липнут к нему как сырое яйцо.
– Зато Саутгемптон – славный малый, – вставляет Эссекс.
Твой прихвостень. Сесил вовремя прикусывает язык, чтобы не сказать это вслух.
– Саутгемптону еще предстоит себя проявить. Он совсем юн, но его нрав мне по душе. – Елизавета улыбается графу – эта улыбка предназначена только им двоим.
«А я, а как же я?» – хочет сказать Сесил, внутренне упрекая себя за то, что позволяет зависти взять верх. Проклятый Эссекс возвел между ним и королевой непреодолимую стену. Впрочем, Берли не выказывает признаков раздражения.
– Я дала разрешение сестре Эссекса на вступление в брак, – произносит королева.
Сесилу сразу представляется Пенелопа, хотя речь, разумеется, идет о Доротее, которая год назад стала вдовой. Это знак благоволения – еще недавно Елизавета не пожелала бы находиться под одной крышей с Доротеей Деверо, а теперь дала высочайшее соизволение на брак.
– Ах, свадьба, какое приятное известие, – произносит Берли, хотя Сесил знает: отец не меньше его озабочен значением подобной милости. – Могу ли я узнать имя счастливого жениха?
– Никаких шансов на спасение. – Эссекс задумчиво помахивает башней над доской. – Любой ход приведет меня к гибели.
– Нортумберленд, – объявляет королева.
– Вот как. – Берли невозмутим. Сесил не сводит глаз с доски, опасаясь ненароком выказать свое крайнее недовольство. Нортумберленд – один из самых могущественных графов в стране. Влияние Эссекса на Елизавету огромно. Нортумберленд и Рэли тесно связаны; Сесил рассчитывал, что в целом они поддержат его линию. Рэли – темная лошадка, но они всегда были полезны друг другу, и оба ненавидят Эссекса. Сесил лихорадочно соображает, можно ли извлечь выгоду из сложившейся ситуации.
– Пигмей, что с твоими туфлями? – интересуется королева. Даже дамы с дальнего конца зала обращают на них любопытные взгляды.
– Мы проходили пороги, чтобы добраться до Тауэрского холма. Я решил как можно скорее сообщить вам новости. Следовало бы переодеться, но я подумал… – Сесил сконфужен. Королева криво улыбается. Кажется, ей приятно его замешательство.
– Ты прошел пороги? Господи помилуй!
Он жалеет, что не придумал другое объяснение. Его бесит, когда к нему проявляют снисходительность, словно к ребенку, впервые севшему на пони.
– Пороги – отличная забава, не правда ли? – говорит Эссекс.
– Да, забава, – вторит Сесил, стараясь скрыть тлеющее негодование.
Даже не переодевшись с дороги, Пенелопа решительно входит в детскую. Ее тут же окружают дети – все, кроме старшей, Люси: девочка стоит у окна, скованная робостью, которая приходит с началом взросления. Мистрис Шиллинг держит на коленях крошку Пеа, а ногой качает колыбельку. Пенелопа подхватывает трехлетнюю малышку, шепчет: «Ты моя горошинка», та лепечет: «Мамочка», – и улыбается, показывая ямочки на щеках. Пенелопа прижимает палец к курносому носику и тихо смеется. Возможно, Рич уже заметил, что у крошки Пеа нос как у отца. Она приподнимает льняной чепчик, вдыхает запах дочери, заглядывает в колыбельку, где крепко спит ее последнее дитя.
– Малыш, – крошка Пеа указывает пухлым пальчиком на младенца.
