Карабин не знал, что на это ответить. Это уже походило на какую-то дурацкую насмешку. Несколько лет они только тем и жили, что обсуждали предстоящий переворот, тренировались в секретных лагерях, погрязли в конспирации и оттачивании идеологии, и тут ему говорят, что все это было детским садом и игрушками, пришло время, наконец, действовать.
– Я… я не знаю.
Даренко улыбнулся:
– Ну узнаешь, позвонишь. Телефон внизу. Да ты не дрейфь, Савва, прорвемся. А пока иди, мне тут еще дела надо поделать. Дорогу найдешь? А?
Даренко хорошенько встряхнул Карабина за плечо и Савва виновато улыбнулся в ответ.
Когда Умрихин вернулся с разъезда, в раздевалке было людно. Все как будто ждали только его, возбужденные с красными лицами и сверкающими глазами. Кто-то уже сидел возле окошка, пьяно склонив голову. Из охрипших колонок старого радиоприемника под нехитрую мелодию рычал прокуренный голос.
– О, Андрюха, тебя где носит? Люся вся испереживалась, – бросился к нему Мешок с пластиковым стаканчиком, наполненным прозрачной жидкостью.
Люся стояла за столом, на котором расположились яблоки, бананы, бутерброды и несколько бутылок водки. Увидев Умрихина, она просияла и показала свой стаканчик.
– Так, тихо! – громко сказал Мешок. – вновь прибывший говорит тост.
Все вдруг затихли у посмотрели на Умрихина. В такие минуты всеобщего внимания он терялся – как обычно все смотрели на него слишком серьезно, как будто опасаясь, что он скажет что-то невпопад, слишком умное и неуместное.
Умрихин помял стаканчик.
– Люся, ты наше солнце… Ты светишь нам в этом темном подвале… Ты, Люся, очень красивая… Без тебя мы никуда. За тебя, Люся.
Мешок хлопнул по плечу Умрихина и с сочувствием сказал:
– Нормально, – и крикнул: – Ура!
В раздевалке вновь стало шумно и Умрихин заглотил жгучую водку.
А после быстрой второй уже закружилось и завертелось. Бессмысленные споры с Андреичем о политике. Тот с обоснованиями и доказательствами подводил к тому, что нужно срочно отделять Кавказ, а Умрихин говорил, что прежде всего нужно всем раздать бесплатные квартиры и тогда все изменится, все заживут ого-го. Мешок рассказал, как служил в Афгане, в десантных войсках и, сосредотачивая плавающий взгляд на Умрихине, твердил, что у тот настоящий десантник, потому что смотрит прямо.
Лица вокруг уже расплылись. Только сплошная масса плохих зубов и как будто летавшие сами по себе хриплые голоса из обожженных водкой глоток.
Люся выцепила Умрихина, обхватила своими толстыми руками и закачалась с ним, не попадая в такт очередной песни о любовных страданиях откинувшегося бродяги. Она все спрашивала его, почему он такой деревянный, и Умрихин только кивал в ответ с дебильной улыбкой, его уже уносило в забытье.
Откуда-то издалека послышалось:
– …говорю, горе у него.
Люся прислонилась к самому уху. Он ткнулся носом в ее щеку.
– Говорю, переживает сильно – громко шептала Люся, показывая на согнутую фигурку Коли, одиноко сидевшего у окошка, чуть в стороне от курящих мужиков. Он держал в руках очки, по лицу его текли слезы.
– Девушка у него погибла. – сказал Люся. Она пыталась изобразить серьезное лицо, пытаясь настроить Умрихина на сопереживание, и в этот момент в хмельной голове его стрельнуло, что Люся вполне себе ебабельна, такая мягкая и теплая.
– Какой-то дом сегодня опять взорвали… А там Колина девушка подрабатывала в кафе. Пойдем к нему…
Но Умрихин сжал ее тело покрепче, чтобы не ускользнула, неуклюже положил тяжелую голову на его круглое плечо – теперь она его, легкая добыча, и эта шальная мысль уже будоражила ленивое воображение.
Сейчас его как всегда потянет в дорогу – вокруг становилось тесно, хотя толпа курьеров, водителей и бухгалтерских уже порядком поредела после трех стаканчиков вежливости.
Он увлечет Люсю к своей кабинке и нашарит там рюкзак. Руки его будут дрожать, а изо рта вырываться нехороший смешок. Растаявшая Люся будет смущенно наблюдать, как он заглянет в рюкзак и достанет оттуда пачку денег, найдет на дне мятую бумажку и с облегчением выдохнет. Пойдем, пойдем, пойдем – потащит он Люсю из раздевалки.
На темной улице они вдохнут свежего прохладного воздуха.
На раздолбанной семерке, подвернувшейся под его рукой с оттопыренным большим пальцем, они будут долго ехать по набережной, стоять в ночной пробке и медленно плестись в узком ряду в районе Курского вокзала.
И бороться на заднем сидении.
Он будет распускать руки, тереться щетинистой щекой о шею и пробираться в короткой молнии ее джинс. Она будет выкручивать по одному его цепкие пальцы и испуганно поглядывать в зеркало заднего вида, проверяя, не наблюдает ли за ними шофер.
Когда они приедут на место, водитель устало глянет через плечо. Умрихин с ничего не видящими слюдяными глазами промычит что-то невнятное и вытащит из рюкзака тысячерыблевую пачку, а она с ужасом затолкает ее обратно – не дай бог, водитель увидит – нащупает и вытянет единственную бумажку. Она спросит – а сдачу? – и водитель ответит – обойдетесь.
