Сопромат полностью

Я только подумал о том, почему мне совершенно не жалко этих людей. Потому что я не вижу их лиц? Или потому что меня больше занимают мои последние минуты. Странно думать о том, что ближе к вечеру ты никуда не попадешь – ни домой, ни в кафе. Я попробовал им завидовать и поймать себя на мести: пусть они, такие живые и с надеждой за пазухой, тоже никуда не вернутся, какого черта они вышли на улицу, чего дома не сидится, вот пусть теперь расплатятся за свою беспечность. Нет, не получается. Мы просто тупо идем вперед, и никто не знает, когда именно придет конец.

Да, я отвлекся.

Последние минуты.

В последние минуты очень холодно, но лоб щекочут мелкие капли пота. В последние минуты время бежит очень быстро, хоть и шагаю я медленно и тела вокруг не спешат меня обогнать. В последние минуты я думаю о том, что вовремя не остановился и заманил в свои сети Ольгу. Ради чего мы стали жить вместе? Если бы каждый серьезно задавался таким вопросом, стоя в загсе на мягком ковре, наверное, и свадеб было бы намного меньше. Ради чего врываться в судьбу другого человека и круто менять его жизнь, делать эту жизнь короче или ломать уже сложившийся характер. Ради детей? Ерунда. На последнем дне рождения Саши меня оглушило осознание ее сверхзвукового взросления, еще лет десять – и прикрытие детьми превратится в жвачку для стареющих идиотов. Ради того, чтобы не так страшно было жить ? Может быть, но только при одном условии, если вторжение в чужую судьбу не принесет еще больше ужаса перед одинаковыми днями. Гарантий никаких. Пятьдесят на пятьдесят. И, как это доказывает мой случай, развод не спасение.

Я искал кольцо, которое ломает стройность детской пирамидки.

Я его нашел.

Это было то самое утро, когда она вернулась от Ильи. В первую их случайную встречу я сразу понял, что она его давно любила. Понял потому, что в одну секунду стал лишним. Один ее взгляд на него, и я бы мог пойти дальше по улице, не оборачиваясь – торопливого цоканья каблуков за своей спиной я бы не услышал. И утром, когда она сидела в том самом колючем кресле, на котором я всю ночь заливал в себя крепкое пиво, я был для нее помехой. Если бы она и трахнулась с ним, она, конечно бы, призналась в этом с тем безразличием, с которым она пожимала плечами на мои зацикленные вопросы – ну, почему ты поехала к нему, ну почему ты не приехала в общагу. Я сидел на кровати, и мне казалось, что торчащие из кресла колючие волосы за ночь облепили все тело – я ощущал кожей, что в эти самые минуты теряю ее. Она спокойно сказала, что сегодня они договорились вместе поехать в Софрино навестить старого инструктора по туризму, который водил их в походы по Крыму и сплавлял по горным рекам.

Я подхожу к чугунной ограде моста и смотрю на ртутную воду.

Вот она та минута, которая незаметно грызла меня следующие десять лет, которую я смог на время забыть, но где-то совсем глубоко-глубоко внутри по-глупому пробовал переиграть.

У меня уже не было никаких прав запрещать ей ехать, и я сказал, что поеду с ними. Она удивленно подняла брови и усмехнулась так, что уже было без разницы трахнулась она с ним или нет. Как хочешь – сказала она. Знай я тогда, что будет в финале, что я буду идти в толпе, обвешанный тротиловыми пластинами с запалом-мобильником, я бы никуда не поехал, для порядка обозвал бы ее последней блядью, может быть, отвесил бы пощечину, или что там делают мужики, которых бросают бабы, и пожелал бы подмыться перед поездкой, а то мало ли, приспичит в тамбуре перепихнуться. Она бы уехала от меня навсегда, я бы помучился дня три, и все было бы по-другому, может быть, лучше, а может, хуже для меня и для нее. Главное, по-другому. Может быть, мне вообще не стоит влезать в чужую жизнь. Откуда такая уверенность у каждого человека, что он имеет право влиять на жизнь других, что может вот так запросто брать на себя такую вселенскую ответственность .

Но я ничего не знал. Я сидел в электричке на холодной скамейке, обтянутой порезанным дерматином, и смотрел в окно. Они сидели напротив, изредка перекидывались какими-то воспоминаниями из детства и смущенно поглядывая на странного типа, который не имел никакого определения – не хахаль и не совсем незнакомец, не обреченный обожатель и не маньяк. Зато сейчас я знал, кто это был – жалкий, испуганный и униженный подросток с альбомом под мышкой, которому вдруг взбрело в голову вырвать кусок счастья во что бы то ни стало, затащить жертву к себе в коробочку, чтобы до поры до времени прикрыться ей от жестокого приговора – ты, мальчик, просто трус и долбаный псих.

Я улыбаюсь. На каждого долбаного психа всегда найдется еще больший долбаный псих. Пришла пора и пришло время. Дэ так и не добился от меня апокалипсиса, поэтому послал меня сюда в роли ходячей бомбы. Я его понимаю, каждый из нас рисует свои картинки, вот только реальность перешибает любую гениальную фантазию. Это невыносимо обидно.