– В последний раз когда виделись?
– Год назад в кафе посидели.
Лошманов подумал о том, что мало отличается сейчас от него – дышат в унисон, часто и отрывисто, руки дрожат. Без тренировки худо дело.
Он вложил пистолет в кобуру, гостя можно было не бояться, руки слабоваты, да и по истерике в спальне – в уголках все еще блестели слезы – было понятно, что не охотиться пришел.
– Значит так. Я сотрудник фээсбэ. Уяснил? Сидишь смирно. Имя, фамилия.
– Павел Трубников.
– Павел Трубников, – повторил Лошманов, выбрав из списка в телефоне имя «Алексей». – Сейчас, Павел Трубников, кое-что уточним.
Лошманов слушал гудки и с каждым ноющим звуком, внутри росла тревога. Леша так и не ответил.
Не суетись, без паники, – приговаривал про себя Лошманов. Издержки самодеятельности, всякое бывает. Как-то все мутно. Если Умрихин и правда пропал насовсем, как говорит гость, значит, операция закончена, и главная проблема теперь – Леша. Так, а если этот тип не один пришел, внизу дружки поджидают? А если вдруг Умрихин появится, не случайно же лысые подошли? Если бы да кабы. Эх, Леша, Леша…
– Значит так, Павел Трубников, мы сейчас прогуляемся вниз. Иди вперед. Идем медленно, без резких движений.
Лошманов выключил свет в большой комнате, и они в полной темноте сделали несколько шагов к полоске света между косяком и неприкрытой дверью.
Гость приоткрыл дверь пошире, сделал шаг и споткнулся.
– Блин, можно я шнурки завяжу?
Первые мысли, которые растеклись в голове Лошманова горячими ручейкам, были – какой же я дурак, совсем нюх потерял, всего секунда, чтобы наклониться и выпасть из внимания, нужно тренироваться.
Между вторым и третьим взмахом телескопической дубинки он вспомнил почему-то, как ест макчикен, из которого выползают и падают листья салата, перемазанные белым соусом, увидел себя со стороны, как жует неторопливо; он увидел себя, Веру и Лерика, которому еще не исполнилось и пяти, они стоят на берегу моря, светятся от солнечного света и счастья, точь-в-точь как на старой фотографии, которую они потеряли при переезде; увидел Веру, которая стоит в супермаркете переминаясь с ноги на ноги, наверное, каблуки слишком высокие, и говорит – а, да, я узнала, привет, да ничего особенного, лерик у репетитора, да нет, нет, дожди, холодно, нет, я сейчас в магазине, и вообще, Лошманов, не звони мне больше, я от твоих звонков устаю сразу, звони сразу лерику, я ему передам, чтоб сам не забывал, слушай, ну давай уже пока, да, да, пока, угу…
Они были здесь вместе с Маркиным два раза. В первый раз, когда согласились на тендер. Долго бродили вдоль петлистого берега, вырезавшего в земле сельхозназначения большую запятую, фотографировали пустырь с разных точек и дорисовывали в воображении кварталы будущего города миллионеров.
Второй раз – на исходе лета, за месяц до презентации. Маркин в то время был увлечен проблемами мотивации, поэтому осмотр местности превратился в бестолковое хождение по полю под бодрые лозунги о том, что победа будет за нами. Когда обошли всю границу, рухнули от усталости в молодую траву, ничуть не заботясь о том, что испачкают хрустящие белые рубашки, и лежали, щурясь от бесконечной высоты и яркости густо-синего неба. И Маркин вдруг почувствовался тогда, сказал, что, ну и хрен с ним с этим тендером, проиграем, так проиграем, глупость какая по сравнению с такой красотой, главное, что живем. И Умрихин в ответ только рассмеялся, ему было очень хорошо под этим небом, в груди щекотал чистейший кислород, поэтому ему хотелось смеяться по любому поводу.
Когда Умрихин выходил из машины, на бортовом компьютере светились цифры – три, ноль, пять.
Он оставил машину на обочине, и, продравшись вслепую сквозь мокрые кусты, затаился на краю чахлых посадок. Отсюда, с пока еще бесхозного возвышения, хорошо просматривался недостроенный поселок, который должен был стать частью закрытого городка для породистых людей. Умрихин только сейчас понял, что ангар с подземным бункером стоял на том самом месте, где он лежал год с лишним назад,
Ангар освещался мощными прожекторами. Даренковский майбах стоял, насупившись, у главных ворот.
Свитер так и не просох, и с каждой минутой неподвижности, сидя на земле, Умрихин чувствовал, как холод все настойчивее пробирается к костям. В верхней части груди уже клокотало, горло резало битым стеклом и дыхание превратилось в один протяжный звериный хрип.
Его клонило в сон. Когда он на секунды проваливался в тьму и прожектора сужались до маленьких тусклых звездочек, ему казалось, что он превращается в дерево. Становилось тепло, ноги, как будто врастали в землю, а тело покрывалось корой. Он встряхивал головой, и холод снова пробирал до дрожи в ребрах.
