Саранская гладит меня по голове, как больного ребёнка. Я вжимаюсь в её плечо, льну к ее теплу в надежде, что оно вдохнет жизнь в меня…
— Я по Лешке скучаю… Так скучаю, господи!
— Ну, так, может, вам бы поговорить? Объяснись. Должен же он понять, что ты неспроста вернулась к Тегляеву?!
— Шутишь, что ли?
— Нет, ну ты же из лучших побуждений!
Отчаянно трясу головой:
— А в чем тогда смысл? Для чего моя жертва? Даже если бы он меня простил… — всхлипываю. — Даже если! Тегляев бы этого так не оставил! Он бы… еще что-нибудь придумал. Нет. Исключено. Пусть Леша лучше думает, что я с ним по доброй воле… Целее будет.
— Слушай, давай он сам решит? Мужик он или кто?
Я смеюсь. В истерике киваю:
— Мужик. Даже не представляешь, насколько мужик… В этом-то вся и проблема. Он же безбашенный! Наделает глупостей, которые поставят крест на его жизни. Нет уж! Пусть лучше… Без меня. Зато счастливый и с-свободныы-ы-ый.
— Ясно. Твои мотивы я поняла. Можешь не повторять по кругу…
Анька нащупывает свой рюкзачок. Достает сигареты.
— Мне тоже дай, — прошу я. Зубы клацают. Аня с сомнением на меня косится.
— Ты же не куришь?
— Да пофиг. Начну.
Саранская молча протягивает мне сигарету, достает зажигалку. Её пальцы чуть дрожат — то ли от ветра, залетающего в окно, то ли от моих слов. Я прикуриваю, затягиваюсь глубоко, словно надеясь вдохнуть в себя что-то большее, чем дым. Возможно, жизнь… Или хотя бы ее иллюзию. Горечь обжигает горло. Я закашливаюсь.
— Боже, ну и отстой, — говорю, выдыхая.
— Это потому, что тебе совсем крышу снесло, — бурчит Аня, с силой захлопывая окно. — Ты бы ещё с крыши сиганула, чтобы полегчало.
— Мысли были, — бросаю, не глядя.
В комнате резко становится тихо. Только слабый треск сигареты разбавляет повисшую тишину.
— Ты так больше не шути, Сабина, — говорит она тихо. — Я понимаю, что тебе очень плохо. Но все равно это никуда не годится.
Киваю, признавая правоту слов подруги. Я не имею права опустить руки. Я обязана жить дальше. Если не для себя самой, то для родителей, которые сейчас тоже проходят через все круги ада в нашей деревне. И в пику тому же Тегляеву…
— Хочешь, устроим девичий день? Организуем домашний СПА, сделаем всякие масочки, процедурки… Включим телик и будем смотреть слезливые фильмы, пока не хлынет кровь из глаз?
— Да мне бы хотя бы душ принять, — устало хмыкаю я, потому что реально несколько дней не находила в себе сил помыться.
— Вот и пойдем!
— Куда?
— Наберу тебе ванну. И сделаю массаж.
Я соглашаюсь больше из благодарности к Аниному участию, чем по какой-то иной причине. Но вдруг оказывается, что это так круто — просто опуститься в горячую воду и, уткнувшись носом в коленки, кайфовать от того, как руки Саранской разминают мои одеревеневшие плечи.
— Спасибо, Анют. Мне лучше. Ты настоящая волшебница. До сих пор не пойму, за какие такие заслуги мне тебя послал бог.
— Скажешь тоже… Кстати, ты не думала обратиться к психологу?
— Если честно, я вообще пока плохо соображаю. Но, может, и обращусь.
— О, да ты засыпаешь! — всплескивает руками Саранская. — Ну-ка, выбирайся.
Так странно! Меня реально стремительно покидают силы. Может, потому что из-за тревоги я почти не спала в последние дни. Едва переставляя ноги, дохожу до спальни. Аня, чертыхаясь, комментирует увиденное.
— Замри! Я сменю постельное…
— Спасибо, — шепчу, едва ворочая языком. А пять минут спустя падаю на кровать и, кажется, тут же отключаюсь.
Просыпаюсь от ощущения, что кто-то на меня смотрит. Кроме меня в квартире может находиться только один человек. Я леденею… И медленно приоткрываю глаза, чуть не вскрикнув от облегчения, когда встречаюсь взглядом с Саранской. Всего лишь, господи помоги, с ней…
— Ты чего? — хриплю я. — Я долго спала?!
— Да пофиг. Главное, что проснулась. Я тут кое-что выяснила. Ты только сразу не падай в обморок.
— Что выяснила? — потягиваюсь, совсем не чувствуя удовольствия от когда-то до ужаса приятных мелочей. Вспоминаю Анины слова о психологе. Я подписана в сети на нескольких, чей подход мне близок. Возможно, это, и правда, выход. В свое время Леша тоже советовал мне пройти терапию.
Лёша…
Стоит его вспомнить, как внутренности стягиваются в болезненный узел.
— Вот. Посмотри. Это же твой Багиров?
— Он не мой, — шепчу я, с жадностью вглядываясь в подсунутое мне фото, на котором Лёша запечатлен в компании пожилой представительной пары и разодетой Казанцевой. Кто бы сомневался…
— Ты знала, чей он сын?!
— Кто?
— Багиров твой!
— Чей?
— Его отец — Роман Багиров. Слышала о таком?
— Нет.
Сведя брови к переносице, вглядываюсь в фотографию. Раз за разом перечитываю подпись к ней, из которой следует, что торжество, на котором они все и собрались — сороковая годовщина свадьбы Лёшиных родителей.
— Ну, привет! Это наш главный застройщик. Ну?!
— Не может быть. Зачем бы сыну олигарха работать простым опером? — отрицаю очевидное я.
— Да мало ли! Но сам факт. Это и его связи с этой курицей, — Аня тычет пальцем в лоб Казанцевой, — объясняет.
— И правда, — сглатываю.
— Это все, что ты можешь сказать?! — негодует Саранская.
— А что тут скажешь?
— Ты что, правда, не догоняешь?!