— Я что?! Тебя вторую неделю нет в универе. На связь ты не выходишь… Еще и эти фотки в сети. Что я, по-твоему, должна думать?! — она отталкивает меня плечом и, не дожидаясь приглашения, заходит в квартиру. Присвистывает. — Ну, ни хера себе хоромы, Сабинка!
— Как ты узнала мой адрес? — спрашиваю без особого интереса.
— Да как… Пришлось поднять кое-какие связи в деканате, — бурчит Саранская, обернувшись посреди гостиной. — Ну, рассказывай.
— О чем?
— Как ты докатилась до такой жизни? — она обводит рукой организованный мной бардак и морщит нос. А потом демонстративно подходит к окну и распахивает его настежь. В комнату врывается прохлада, я ежусь, стараясь не смотреть на туманную пустоту за окном, которая с каждым днем манит меня все сильнее.
— Сабин! — напоминает о себе Аня. Я пожимаю плечами.
— Я тут. Просто не знаю, что тебе ответить.
— Эти фотки… Это ведь не фейк, да? Ты реально вернулась к этому гондону?!
Я немного истерично смеюсь.
— Ответ на первый вопрос — не фейк. А на второй — даже не знаю.
Опускаюсь на диван. Обхватываю руками колени, прижав голые ноги к груди — температура в комнате падает очень быстро. Я только сейчас понимаю, как отчаянно мне не хватало свежего воздуха все эти дни, что я боялась подойти к окну поближе.
— Ты не с ним? — хмурится.
— Я… Наверное, правильно сказать — в подвешенном состоянии.
— Понятнее не стало, — хмурится Саранская.
— Кажется, он потерял ко мне интерес. Ну, знаешь, как ребенок теряет интерес к игрушке, которую разобрал на винтики.
В который раз я ловлю себя на том, что гляжу на себя и происходящее будто со стороны. Будто все, о чем я рассказываю, то, что так внимательно и критично анализирую, происходит с какой-то другой девушкой. Наверное, это какая-то психологическая защита. Не знаю… Но это очень странный эффект.
— И ради этого ты к нему вернулась, выставив себя на посмешище? — недоумевает Аня. Я моргаю, не сразу понимая, о чем она вообще говорит.
— Нет. — Тру лоб. — Я сделала это ради Леши.
— Чего-о-о?!
— Тегляев решил на нем отыграться. Лёшку арестовали… Ну, и… У меня просто не было выбора, — повторяю как мантру и добавляю, вдруг спохватившись: — Ты только никому об этом не рассказывай, ладно? Сейчас все хорошо. Багиров свободен. Но я не знаю нюансов, вдруг он до сих пор на крючке, так что… Не говори, Ань. Это очень важно. Да и вряд ли теперь мне кто-то вообще поверит. Иван, наверное, этого и добивался.
— Ты поэтому закрыла возможность комментировать на своей странице?
А я закрыла? Ни-че-го не помню. Может быть. Качаю головой и вместо того, чтобы ответить на Анин вопрос, тупо повторяю:
— Никому не говори…
— Да не скажу я, что ты заладила! — психует Саранская, стремительно преодолевая разделяющее нас пространство. Садится у моих ног на корточки. Берет за руки и ловит мой бегающий взгляд:
— Посмотри на меня.
— Зачем?
— Хочу понять, насколько все хреново.
Я опять истерично смеюсь. Но все же позволяю нашим взглядам встретиться. Насколько все хреново? Хороший вопрос. Кажется, хуже некуда. Но так мне казалось, еще когда я только вернулась к Ивану. А он мне показал, что падать можно практически бесконечно… Как? Когда сразу после ухода Багирова полез меня трахать. Прямо там, заставив опереться на дверь и выпятить задницу.
Я не плакала. Уже не могла. Только смотрела перед собой, подскакивая от резких толчков, и подыхала… Кажется, как раз в тот момент Тегляев и потерял ко мне интерес. Разобранная на запчасти, вывернутая и обескровленная, я стала ему совершенно не интересна. Меня уже было не реанимировать, не оживить. А значит, и не сломать заново.
После этого даже сам его взгляд поменялся. Он смотрел на меня без возбуждения, без азарта. С некоторым отвращением даже. Я выполнила свою функцию. Как какой-нибудь использованный презерватив, который теперь осталось разве что выбросить за ненадобностью. Но меня это не волновало. Я думала о Лешке. Вспоминала, как за ним захлопнулась дверь, его взгляд… Болезненно-недоверчивый. И вот от этого, да, мне было больно. Больно до визга в лёгких. До тошноты от самой себя.
— Сабин…
— Слушай, я сегодня не лучшая компания…
— Перестань! — морщится Аня. — Я же все понимала, когда сюда шла.
— Вряд ли. И слава богу, что ты не представляешь, как оно, когда тебя… — совершенно неожиданно я начинаю плакать. Недоверчиво трогаю щеки — вот ведь, и правда — слезы! Почему сейчас? Я не плакала даже в самые худшие моменты, а тут прорвало!
Саранская вскакивает, обнимает меня, шепча в давно немытые волосы:
— Тш-ш-ш! Ну, все же уже, да? Все в прошлом?
— Н-не знай-у-у-у.
— Сама же говоришь, что этот мудак потерял к тебе интерес!
Да. Но разве дело только в этом? Я же вообще не понимаю, как дальше жить! Когда я говорю, что Тегляев меня уничтожил, я именно это и имею в виду. Все, что было привычным — стерлось. Пошатнулось, дрогнуло и осыпалось. От меня прежней осталась лишь оболочка. Тело, которое почему-то ещё дышит, двигается, что-то делает. Не всегда, но когда получается. Внутри же все выжжено до черных обугленных краев.