Раздался громкий хлопок. От ствола до стеллажа вытянулся конденсационный след. Баллон со сжатым газом, лежавший на стеллаже, взорвался — и в стороны полетели осколки, круша стоящие на полках коробки с аппаратурой. Возле уха свистнуло, и от стены отвалился кусок. Кир запоздало пригнулся.
— Раньше ты таким не интересовалась.
Эйприл дунула в ствол и заснула револьвер за пояс шорт — сзади, пониже спины.
— Раньше не нужно было тебя защищать!
Всю дорогу до Логова Кир мечтал встретить монстра — чтобы Эйприл выстрелила, и его разнесло на куски. Время от времени, он заглядывал за спину девчонки и бросал взгляды на заткнутое за пояс оружие.
— Кир! Ты разве не знаешь? Так смотреть на девчонок не очень прилично! Хоть, и в привычках приматов.
— Ой, рассказывай! Будто тебе неприятно! Слушай, а он — крутой!
— Кто?
— Револьвер!
— Крутой? Совсем одурел от первобытных инстинктов! Думаешь, эта пукалка справится с Тенью? А если монстр будет чуть больше зайца? Об этом ты не подумал?
Кир отвернулся, пристыженный. Эйприл вздохнула.
— Какая ни есть, а всё же — защита. Гулять теперь будем вдвоём!
Монстр им так и не встретился...
После обеда они сидели на крыше. Слезать не хотелось.
Внизу, вроде бы, ничего страшного не происходило. Кир изучал обстановку на Станции, а Эйприл — его самого.
Она читала стихи, задавала вопросы, и с глаз постепенно спадала любовная пелена. Кир оказался пустым и чёрствым.
«Не зря ведь он сразу мне не понравился! Но постепенно привыкла, и... В конце концов, он единственный парень на целой планете! И, единственный в моей жизни... Но... Кир стал для меня целым миром. А я для него осталась девчонкой из пустоты».
Кир не переставал удивляться. Как быстро она развивается! Стихи были намного лучше, чем утром.
Необычное желание... Люди, осознавая свою конечность, наоборот пытаются наследить где только можно, как бы распространяя повсюду себя — пусть даже в виде обычного мусора.
Но Кир понимал эту странную девушку, ведь в последнее время, у него самого были эти же мысли. Прошло время, когда он мечтал кем-то стать. Теперь хотелось растаять в тёплом апрельском воздухе без следа.
Как здорово, когда кто-то умеет облечь твои мысли в слова!
Что ж, со мной никаких сложностей. От меня ничего не останется — ни стихов, ни музыки, я не пишу. С Эйприл тоже не будет проблем — даже если она закачает свои стихи в Сеть, среди мусора их никто никогда не найдёт.
В наше-то время!
В эру текст-, мьюзик-, и мувимейкеров, подключённых к специальным нейросетям, ежеминутно отслеживающим малейшие изменения на рынке и формирующим из модных звуков, картинок, сюжетов — бесконечное месиво новых песенок, книжек и фильмов. В эру, когда люди в возрасте завидуют молодым, ведь их более современные ВДК позволяют потреблять больше контента и устраивать в голове грандиозные шоу. В эру, когда успех зависит лишь от покупки рекламы — ведь никто не подумает искать бриллиант в этих кучах, а случайно его обнаружив — не сможет понять, что нашёл драгоценность. Популюсёнку не нужен цветок, он не оценит его красоты, ведь видел в жизни только дерьмо.
— Эйприл... Прости — за то, что я сказал утром. Все эти виртуальные певицы...
— Ничего... Но знаешь, скоро станут не нужны операторы. Потом, и в пользователях исчезнет потребность. Компьютеры будут сами смотреть свои сны!
— Звучит жутковато...
— А по-моему, нет! Чем отличается от сегодняшнего положения? Вселенная развлекает сама себя, создавая проблемы и отыскивая решения. Разве так важно, какую это всё примет форму?
Солнце садилось за горы. Кир, в который раз, придирчиво оглядел упавший «парус», окрасившиеся в красный обломки антенн, колонны и нежные деревца возле куба. Внизу по-прежнему была тишина — ни одного существа.
— Кир... — Эйприл положила руку ему на колено.
Он повернулся.
— Ну чего?
Девочка произнесла:
Эйприл смотрела так пристально, так внимательно и с такой надеждой, что Кир пошутил:
— Ты что, ждёшь ответ?
Но Эйприл сказала предельно серьёзно:
— Да.
Снизу донёсся рык — далёкий, от центра Станции. Кир присмотрелся...
На бетонной площадке у куба дрались два создания. Одно было похоже на гусеницу, только размером со льва, а другое — походило на острый клюв на тонких ногах. И клювом — то есть, собственным телом, оно пронзало «гусеницу». На бетон текла зелёная жижа.
Лесок возле куба будто бы стал гуще.
«Стоп! Да ведь деревья движутся!»
«Деревья» вдруг резко ускорились и набросились на «бродячий клюв». От звуков рвущейся плоти и чавканья Кирилла передёрнуло.
Одна из башен накачки зашаталась.
«Башен было семь — одна взорвалась. Теперь, их снова восемь!»
«Башня» красным сияющим студнем обрушилась на «деревья». Те дёргались и визжали, пытаясь выбраться из липкой субстанции... Вскоре визги утихли, а студень покатился по полю, к западным воротам — возможно, в надежде укрыться в горах.
