Где-то далеко, с той стороны всей этой звукотехнической метафизики, за пределами улицы и города, где живёт моя семья, за тысячи километров, где-то в Переделкине, с сигаретой в зубах и в неизменной клетчатой рубахе, исполненный отстранённого скепсиса, бегущий от всех в свой бездонный эстетический мир, обычно чем-то недовольный и всегда при элегантных усиках героя итальянского кино, конечно же, у камина с собакой сидит Булат Шалвович Окуджава. На нем дорогие кожаные тапки с собольим подбоем, подаренные фанатами КСП из Новосибирска. И ещё, конечно, клетчатые носки. За тысячи километров своим невеселым волшебством и неулыбчивыми романсами он вжал моего папу в кресло, как лётчика на перегрузках. Длинными нотами, спетыми задушевно-нездешним голосом с вкрадчивыми шепелявыми согласными, болезненно точный (отчего на душе у нас с папой возникает чувство ответственности перед прослушиваемой композицией), он выполняет титаническую лирическую работу. Невидимый и невесомый, он почти спиритически контактирует с нами прямо здесь и теперь. И в этом я убеждён абсолютно.
Папа впечатлялся одной-единственной певицей – Софией Ротару, она выступала на конференции работников высшей школы. Пела и ходила по залу с длинным микрофонным шнуром. Она заглядывала прямо в глаза своим слушателям, среди которых оказался и мой папа. В остальном же папа пел песни сам, за рулем автомобиля, когда мы ехали в далёкий Крым. Сейчас же какой-нибудь великий продюсер вроде Рика Рубина, глядя на наш слушательский гипноз со стороны, наверняка улыбнулся бы в бороду и сказал, что мы слушаем очень достойный альбомный продукт. Он качественно создан, спет и записан. Он обладает феноменом eye-contact (контакт глазами), как на живом концерте.
Окуджава свои издания проконтролировать не мог. Существуют легенды, будто первые пластинки производились чуть ли не в Лондоне и Варшаве контрафактно уже в 1961 году, через полгода после того, как Окуджава нажал кнопку магнитофона в Москве. Мир был готов к элвисам всех мастей, даже если это мог быть очень негромкий и заумный элвис. Потом была французская пластинка Le pappir soldat 1968 года – первый LP (лонгплей), 20 песен в моно. Надо сказать, что к этому времени благодаря новой звукозаписывающей индустрии выпуск 45 минут звука на виниле был приравнен к изданию толстой книги. Поэтому, перефразируя пастернаковскую максиму, новый альбом Боба Дилана, например, мог быть вполне себе «виниловым куском горячей, ещё дымящейся совести». Все совпадает, и дым, и совестливость, и квадрат конверта – именно всё так, когда держишь в руках достойное издание.
Первая отечественная полноценная стереозапись запись Окуджавы на фирме «Мелодия» состоялась в 1979 году. Именно её мы и слушаем с папой. Эта работа сопоставима с другими шедеврами рубежа 70–80-х из нашей виниловой коллекции. «Зеркало души» (Зацепин – Пугачева), «По волне моей памяти» (Давид Тухманов) и чешское издание Тони Скотта – всё это хватало за грудки и держало от начала и до конца.
При всей кажущейся исполнительской простоте, без инструментальных решений и аранжировки альбом вовлекает магнетически. Голос звучит так, как будто исполнитель находится в комнате рядом, треки исполнены с одинаковой энергетикой, бас первой струны настолько глубокий, что кажется – за горизонтом панорамы звука спрятался контрабасист. Окуджава ритмичен, интонационно точен, держит, как говорят современные музыканты, грув, то есть ритмически точное движение и подачу. Ему в этот момент ровно 55 лет, и он в прекрасной исполнительской форме. Со звукорежиссёром Юрием Стельником артист в полном контакте, это чувствуется по результату работы. На обложке Окуджава поэт-орёл: фоторедакция выполнена в приглушенных, модно-эстетских, почти вельветовых тонах фотохудожником Барышниковой дорого и для экспорта (надписи в переизданиях дублированы по-английски).
Это ещё не всё. На обороте пластинки вы можете прочитать следующее: «Когда-то, в глубокой древности, поэзия рождалась вместе с мелодией. После они разъединились, и не потому ли у музыкантов укрепилась традиция не слишком верить в самоценность текста? Я не только о так называемых однодневках говорю; даже Чайковский писал романсы на банальнейшие стихи Ратгауза. Даже Глинка – на трескучие монологи Кукольника. Так повелось. Окуджава – один из тех, кто напомнил о первоначальном союзе слова и музыки». Это пишет, между прочим, литературный критик Эдуард Рассадин.