Портрет Жукова на две колонки мы, понятно, напечатали. В ту пору я думал, что звонок Сталина последовал неспроста. Портрет Жукова в нашей газете, очевидно, должен был свидетельствовать, что во главе войск, защищающих Москву, поставлен полководец, на которого народ и армия могут положиться. Возникли у меня и другие мысли, связанные с отставкой Георгия Константиновича с поста начальника Генштаба. Конечно, думал я, тот летний инцидент не мог не оставить горького осадка в душе Жукова. И Сталин, как мне казалось, понимал это. И не исключено, что в многотрудный час битвы за Москву Верховный захотел дать понять Георгию Константиновичу: на том конфликте поставлен крест.
Спустя много лет после войны во время одной из встреч с Георгием Константиновичем я как-то, вспомнив историю с опубликованием его портрета, высказал свои соображения того, военного времени. Он ответил:
— Наивный ты человек. Сталин не раз мне звонил и все спрашивал: удержим ли Москву? И хотя я его убеждал, что не сдадим столицу, уверенности у него в этом все же не было. Он и подумывал, на кого бы в случае поражения взвалить вину. Вспомни историю с генералом Павловым…
После сталинградской победы снова началось славословие, теперь уже не только по адресу «мудрого вождя», но и «выдающегося полководца». Для того чтобы представить себе его масштабы, приведу стихи ляшского поэта Ондры Лысогорского в переводе В. Левика «Перед портретом Сталина», опубликованные в одном из майских номеров нашей газеты:
Я бы не хотел, чтобы кто-либо из моих читателей подумал, что я осуждаю поэта-фронтовика. Наверное, так он тогда чувствовал. Люди ведь шли в бой со словами: «За Родину, за Сталина!» Другое дело, что они понятия не имели о его зловещих делах. Это было всеобщее ослепление. Тем более не могу судить поэта, ведь стихи-то его я печатал. Справедливо, по-моему, писалось в рецензии на мою книгу «Год 1942», опубликованной в «Литературной газете», и я искренне их воспринимаю:
«То, что автор книги — «сын своего времени», неоспоримо, впрочем, в этой характеристике нет ничего уничижительного, напротив, именно она помогает пробиться правде — той, которая может научить многому, а не той поддельной, с помощью которой узурпируется право поучать других».
Должен сказать, что в общем-то в выступлениях в «Красной звезде» многих писателей редко появлялось имя Сталина. Илья Эренбург, который и в ту пору не слишком восторгался им, объяснял: «Я сам писал о Сталине-победителе, я думал о солдатах, веривших в этого человека».
Ни разу, ни в одной статье не упомянул в ту пору Сталина Василий Гроссман. После войны, когда застопорилось издание его книги «За правое дело», один из влиятельных литераторов его упрекал: «Как же так, роман о Сталинграде, а вы ничего не написали о Сталине?»
Вспоминаю и такую историю. Мы послали телеграмму Гроссману в Сталинград с просьбой написать статью «Сталинград-Царицын». Идея очерка была ясна: показать, как героические традиции гражданской войны оживают в Сталинградской битве. Хорошо известно, что плоды победы в сражении за Царицын Сталин присвоил себе. Не без его участия Царицын был переименован в Сталинград. Наши историки и литераторы немало написали о «главном герое» царицынской эпопеи. Все это прекрасно знал Гроссман. И все же в своем очерке он даже не упомянул о «заслугах» Сталина в том сражении. А ведь в ту пору для этого требовалось немалое мужество.
