Еще об одном удивительном эпизоде рассказал писатель. Это было в те же сутки воздушного сражения в районе Курска. «Все жители стояли поутру на улице. Люди то вскрикивали от радости, то затихали в безмолвии. Они смотрели битву в воздухе наших истребителей с машинами противника. «Мессершмитты» охраняли завывающие, тяжело нагруженные бомбами «юнкерсы», идущие потоком над нашей землей. Один наш истребитель пробился к двум «юнкерсам», шедшим рядом, один к другому, телом к телу, обогнал их, как стоячих, сделал фигуру и дал долгую одинокую очередь. Оба «юнкерса» задымились и пали к земле, сраженные одной очередью одного самолета. Это был редкий удар, может быть, почти случайность, но тут случай попал на мастера, и мастер сумел им воспользоваться!
Давно уже Илья Эренбург не появляется на страницах «Красной звезды» — более двадцати дней. Для нас и для читателей, привыкших видеть его статьи каждый день или через день, действительно давно.
Илья Григорьевич сидит у меня в кабинете в глубоком кресле, дымит своей трубкой и молча наблюдает, как на столе шуршат рукописи и гранки.
— Илья Григорьевич, бастуете? — нарушаю я тишину.
— Да, у вас в «Звезде» забастуешь.
— Где же ваши статьи?
— А о чем писать, когда «ничего существенного» на фронтах не произошло?
«В самом деле, о чем ему сейчас, в затишье, писать?» — задумался я. Но ведь само затишье тоже тема для газеты. Предлагаю ее Эренбургу..
— Хорошо, — соглашается писатель. — Напишу о затишье.
На второй день приносит большую, на две полных колонки, статью под названием «Ожидание». Его статья — мои «мучения». Печатал он их на своей «короне» — машинке с одними, словно с телеграфной ленты, прописными буквами — и правил таким закрученным почерком, к которому даже за два года нашей совместной работы привыкнуть не могу. Но прочел, кое-что по взаимно-му согласию поправил. И — в набор!
Что готовит нам в затишье враг, чем может разрядиться затишье? — задается он вопросом, который сегодня не дает покоя многим.
«Мы знаем, что Гитлер может попытаться где-нибудь пробить нашу оборону, прорваться вперед. Он может испугаться гниения в стоячей воде германской армии. Он попытается хвастливыми сводками подкрепить свой авторитет. Он прежде всего бесноватый, об этом не следует забывать. Он действует по тому наитию, которое однажды его привело в Сталинград и в Африку. Он способен на любую нелепость, даже теперь он способен предпринять наступление».
Эренбург предостерегает читателей: не поддаваться затишью, не верить тишине.
«Тишина томит наше сердце — не сомнениями, но ненавистью. Когда тихо кругом, когда солнце на небе и земля в изумрудном облачении, еще пуще разгорается огонь гнева. Мы сражаемся за самое большое благо: за свободу… Еще год тому назад ненависть была нам внове. Она клокотала в нас, мы от нее задыхались. Теперь мы выстрадали холодную, зоркую, справедливую ненависть этого лета… Еще крепче стали наши полки. Еще ближе день победы. Тишина насыщена ожиданием. Немцы ждут теперь расплаты. Наступая, отступая или зарывшись в землю, они видят перед собой одно: смерть. Мы тоже ждем. Но мы ждем другого: свободы для пленных сестер, справедливости для мира, победы для исстрадавшейся России».
Я привел только две выдержки. Но в статье много и других предсказаний о том, что же ожидает и гитлеровскую клику, и заправил рейха, и солдат, и население Германии, и ее сателлитов. А о них такие строки: «Италия потеряла все и не сегодня завтра Германия потеряет своего первого вассала… А где венгры?.. Даже румыны, стали редкостью, как старинные монеты…»
Прозорливо смотрит писатель в будущее!
Только успели напечатать стихи Александра Безыменского «У кургана» — он прислал очерк «Агитатор». Не в первый и не в последний раз «изменяет» он поэзии и ударяется в прозу. Этим «грешат» и Симонов, и Сурков, и Сельвинский, и другие поэты. Фронтовая жизнь столь сложна и быстротечна, что порой неизбежно приходится поэтам обращаться к другим жанрам.
Материал для «Агитатора» автор почерпнул из политотдельской и партийной жизни. Безыменский хорошо ее знает. Всю войну он провел в действующей армии. Вначале работал в армейской газете. Оттуда его перевели во фронтовую. Но там он не усидел — хотел быть ближе к войскам и выпросил назначение в 3-ю гвардейскую танковую армию генерала П. С. Рыбалко.
Мне не приходилось встречаться с Александром Ильичом на фронте. Но в армиях, где он служил, бывали спецкоры «Красной звезды», они рассказывали, как жил и работал поэт на войне. Он оставался таким же, каким был в армейской газете на финской войне, где мы вместе служили, был верен своему характеру и своим привычкам, был человеком неуемной энергии, веселым, неунывающим, храбрым. Поэт Илья Френкель рассказывал о днях текущих:
