Мариса прикусывает щеку до крови. По ее жилам разливается огонь. Тело наполняет ярость, готовая выплеснуться в любой момент. Она кивает, разворачивается и уходит, еще не зная, победит ли в ней гнев или унижение.
Но как только заходит в вагон метро, она понимает. Это гнев.
Гнев всегда побеждает.
В эту ночь она не спит. Снова. Шум уличного движения, который раньше никогда не замечала, стал громче. Мариса начинает думать, что сон – это притворство, без которого можно обойтись, и удивляется тому, сколько времени провела без сознания под одеялом, хотя могла бы заниматься другими делами. В воображении мелькают нереализованные картины и гонорары за эти работы. Можно было написать свою собственную детскую книгу. В лучших галереях мира появились бы ее работы. На светских вечерах звучали бы поздравления и звенели бокалы шампанского, а она с легкостью воспринимала бы чужие взгляды, зная, что все они говорят об ее таланте с восхищением.
– Вот видишь, – сказала бы она матери, стоя перед абстрактной работой с красно-оранжевыми брызгами, стекающими подобно крови на ноже мясника. – Я –
В ранний утренний час она уже сидит за письменным столом в студии, ожидая восхода солнца над садом, когда лестница отбросит тень на траву. Мариса достает лист бумаги, но не рисует, а проводит черным маркером. Эксперимент с другой формой. Хочет попробовать типографику в своих работах. Однажды увидела, как американский художник-концептуалист вырезает красно-белые полоски и клеит их на черно-белые фотографии женщин с закрытыми глазами, пустых домов на полуразрушенных улицах, бушующего моря и проституток в дверных проемах.
Мариса помнит, что когда-то у отца была женщина – первая из многих. Это случилось через пару лет после ухода матери, но еще до отправки в школу-интернат. Он привел ее домой поздно ночью, и, наверное, думал, что Мариса уже спит. Но она услышала подъехавшую к дому машину и сначала хлопок водительской двери, а потом пассажирской, затем в замочной скважине повернули ключ, и на кухне раздался звон бокалов. И наконец – звук шагов.
Запах сигаретного дыма. Тихий кашель. Отец споткнулся на пороге своей комнаты, а это свидетельствовало о том, что он пьян.
Мариса слышала их за тонкой стеной спальни. Оттуда доносился приглушенный смешок незнакомой женщины, а потом раскатистый смех отца. «Что такого там сказали, чтобы он так рассмеялся?» – подумала Мариса. Почему она не может сделать то же самое? Почему рядом с ней отец всегда такой грустный? И почему он так счастлив только рядом с какой-то незнакомой теткой?
Она лежала под одеялом и слушала вздохи и поцелуи, доносившиеся из-за стены, шуршание простыней, скрип каркаса кровати, тихие стоны взрослых, они пытаются вести себя потише, но у них не получается, а потом пронзительный крик и шепот отца: «У меня ребенок в соседней комнате», – и снова смех.
«Ничего, это всего лишь сон», – успокоила себя Мариса. Хотя знала, что это вовсе никакой не сон, но она все равно задремала. У нее хорошо получалось рассказывать самой себе истории, в них всегда было лучше, чем в реальной жизни. Утром она надела школьную форму и спустилась вниз на завтрак. Отец, по своему обыкновению, сидел за столом, на потертой столешнице которого красовались отпечатки давно выпитых кружек.
– Мариса, – произнес он официальным тоном. – Доброе утро, любимая.
На нем была рубашка с галстуком и вязаный жилет-кардиган, именно это – усилие, приложенное для сохранения нормального внешнего вида – предупредило ее о присутствии на кухне постороннего человека. Мариса перевела взгляд в противоположную сторону и увидела там чрезвычайно худую женщину, сидевшую на красном кресле возле батареи. У нее прекрасные темные волосы, собранные высоко на голове и закрепленные бархатной резинкой. Из-за кожи, туго натянутой на выступающие кости, лицо выглядело угловатым. Рот скрыт под слоем красной помады. Одета в белую шелковую блузку, а поверх наброшен жакет из букле – одна из тех штук, которые выглядят дешевой имитацией дизайнерской вещи – с обтрепанным декольте, темно-синие нити, словно сорняки, расползлись во все стороны по ключице женщины.
Длинные бледные пальцы сжимали чашку кофе, а она сгорбилась над ней, будто искала тепло в слабом шлейфе пара. Голова выглядела неестественно большой по сравнению с остальным телом, словно могла в любой момент отвалиться. Женщина, скрестив ноги, выгнула спину и выставила голову вперед – готова к удару.
– Привет, девочка, – произнесла незнакомка.
– Мариса, – обратился к ней отец. Он встал, а салфетка, лежавшая у него на коленях, соскользнула на пол. – Это… ну… это моя подруга, Жаклин.
– Джеки, пожалуйста! – поправила та с примесью вчерашнего смеха. Белая кофейная чашка, принадлежавшая матери, теперь испачкана губной помадой. Там сбоку изображен лев. Мариса не пила из нее с тех самых пор, как мать ушла от них. Чашка хранилась в шкафу, словно музейный экспонат, в ожидании своего законного владельца. Отец ничего не говорил, но Мариса заметила, что и он старается к ней не прикасаться.
