– Тонкости, значит… Ну так и скольких ты спас? Не от комаров, а по-настоящему?
– Четверых, – ответил я. – Почему люди снова стали писать письма?
Мы прошагали, наверное, полкилометра, а признаков Объема не наблюдалось, продолжался коридор, глухой, без входов, ответвлений и поворотов, лишь стало чуть прохладнее.
– «Лисий смех», – ответила Мария. – Модули связи стали имплантировать в затылочную кость, это было весьма удобно, человек находился на связи круглосуточно… Однако оказалось, что оставаться в постоянной доступности весьма травматично для психики, развиваются неврозы, синдром деперсонализации… Берлинская аномалия, не помнишь?
Я не помнил. Вернее, не знал. Не интересовался. Мне казалось, что письма были всегда.
– Массовая вспышка «лисьего смеха» в Берлине. Более двухсот тысяч человек практически в один день забыли, как их зовут и чем они занимаются. Треть из них описывала свое состояние как некую «улыбку лисы», половина рассказывала, что могут осязать и видеть радиоволны и что эти ощущения весьма болезненны, неприятны. Аномалия начала расширяться, перебросилась во Францию, введенным карантином сдержать распространение не удалось…
Берлинский инцидент закончился массовыми истериями и многолетними вспышками причудливых фобий и, как итог, повальным отказом сначала от коммуникационных имплантов, а затем и от бытовой эфирной связи. Оживились неолуддиты, трансгуманисты загрустили, вновь развернулась дискуссия о пределах технологической необходимости. Пока длились эти споры, ожило письмо…
Моя бабушка писала чудесные письма. Я летал к ней каждую неделю, но очень часто не заставал дома, у бабушки было слишком много дел. Зато я всегда находил письмо на столе, бабушка писала многостраничные письма на отдельных полосках бумаги вклеивала в них мысли, приходившие ей в голову в процессе сочинения, и казавшиеся ей интересными вырезки из старых газет, загадки, изречения великих, забавные факты, поэтому каждое письмо разворачивалось в настоящий альбом, который можно было листать в разных направлениях. Бабушка умерла, а письма я получал еще два года, бабушка заготовила их впрок, у нее в семье все так делали.
– …Эти ужасные бутылочные головоломки, они в детстве сводили меня с ума…
– Что? – не понял я.
– Я про синхронистов. Стремление к архаике именно в среде синхронистов переходит порой все разумные границы. Зеленые грифельные доски, логарифмические линейки, натуральный мел, восковые свечи, механические авторучки, всего не перечислить! Сонбати собрал крупнейшую коллекцию действующих арифмометров, Дель Рей был известным библиофилом и собственноручно печатал книги, Афанасьев любил виниловые пластинки и проигрыватели, Сойер… Не знаю, возможно, он был адептом ловли бамбуковыми удочками. Или мастером бубнов…
Мастер бубна Алан Сойер. И его сын. И внук, Сойеров было несколько, и все они стучали в бубен много искуснее остальных.
– …Наверное, это происходит потому, что сама синхронная физика недалеко ушла от шаманизма. Поток Юнга, Маниту, Держатель Ключа… Афанасьев, кстати, собирал ключи! А Каттлер – замки…
– А мой отец – блесны.
Коридор сплошной. Ни дверей, ни технических шлюзов, труба. А что за стенами?
Вероятно, актуатор. Во всяком случае, его технические помещения.
– Что?
– Мой отец коллекционирует старые блесны.
– Это… оригинальное увлечение…
Постепенно мы погружались в машину Дель Рея, и мне начинало казаться, что коридор уменьшается в диаметре, смыкается вокруг нас, отсутствие углов успокаивает нервы.
– Мой отец большой знаток блесен.
– Да-да, сейчас редко такое встретишь…
Мария подняла руку и едва не коснулась потолка. А что, если…
– А как там черви Вильямса? – спросил я. – Бесчинствуют? Или осталась еще хоть небольшая надежда?
– Нет, все еще хуже, чем мы предполагали, – ответила Мария. – Поражена каждая десятая книга, это высокий процент. Возможно, придется вымораживать. Ты, кстати, не разбираешься в криотехнике?
– Немного. Основные механизмы. А как же перрилюсы?
– Кто?
– Перрилюсы. В банке. Микроскопические библиотекари?
– Да, перрилюсы, они… Ты слышишь? – шепотом спросила Мария.
Я прислушался.
Ничего.
– Какой-то гул… Хотя, наверное, это в ушах. Шум моря. Никак не могу отойти от этих векторов, доктор Уэзерс говорит, что у меня несовершенная улитка внутреннего уха…
Мария попрыгала на левой ноге и потрясла головой, словно пытаясь выбить попавшую в ухо воду.
– Похоже, что я не хомо космикус… или как там правильно… Я типичный хомо терраниум, земножитель обыкновенный, локомот вульгарный, никаких пространственных перспектив. Голова как не своя…
– Космос – это дело привычки, – предположил я. – К нему приспосабливаются не сразу, постепенно. Потом, здесь полярный день, возможно, он влияет. Барсику тоже плохо.
– Это обнадеживает.
Мария заглянула в путеводитель.
