– Многие носят зубы на веревочке… я здесь ничему не удивляюсь… А зубы… Это последствия вектора?
– Вряд ли… Наверное, переутомление.
– От переутомления выпадают зубы? – Мария послала лампу вперед.
Я не знал, от чего вообще выпадают зубы.
– От вектора точно не выпадают, – сказала Мария. – Как он?
Мох стал тоньше, но плотнее, а через уровень исчез вовсе. Лестница, покрытая бетонной крошкой, уходила вниз. Здесь цементом пахло сильнее.
– С утра работал, – ответил я. – Лежал на диване, писал карандашом. Доктор Уэзерс говорит, что клеточная терапия помогает.
– Над чем работал?
– Заметки. Свободные размышления…
– О чем?
– О старении лестниц, кажется, – ответил я.
– Старение лестниц? – спросила Мария.
Я услышал, что она улыбнулась.
– Что-то вроде. Это как-то относится к синхронной физике?
– Кто его знает… И как стареют лестницы?
Кажется, она об этом задумалась.
– Лестницы стареют с середины, – ответил я.
Это действительно так. Большинство людей выбирают для подъема середину, поэтому она изнашивается быстрее.
– Смотри, Ян!
План уровня, план сектора, понятный, со стрелками, цветовыми обозначениями, пиктограммами, забавные человечки суетились на схеме.
– Старая школа, – заметила Мария. – Все понятно, куда идти, как… Почему у нас все непонятно?
Объем обозначен «V», судя по схеме, до него недалеко, спуститься на пятнадцать уровней, затем свернуть на галерею.
– Как мы удачно… – Мария постучала пальцем по схеме. – Не придется блуждать в этих катакомбах…
Пятнадцать уровней, я не сомневался, что Мария намерена оценить Объем. И хранилище, какой библиотекарь устоит перед хранилищем?
Мы продолжили схождение.
– Современная архитектура ойкумены – это чистое издевательство, – рассуждала Мария. – Зачем в моем номере с потолка свисает какая-то елка? Зачем стены каждый день то ближе, то дальше? Это насмешка над человеком и здравым смыслом. Архитектура – застывшая музыка, но я не слышу музыки, я слышу скрежет и вой.
– Возможно, в этом кроется нечто иное, – сказал я.
– Что значит «иное»?
Мы спускались по лестнице.
Дело тут вовсе не в здравом смысле. Раньше человек придумывал и делал машины, а значит, находился вовне по отношению к этим машинам. Поэтому даже внутри, например, звездолета «Тощий дрозд» человек всегда знает, куда следует идти: мостик наверху, трюм внизу, реактор и привод в корме, между ними лифты и лестницы, палуба с навигационными системами. Порядок.
Лестница менялась. Перекашивалась, сжималась, ступени топорщились сломанным бетоном, некоторые и вовсе отсутствовали, так что приходилось прыгать. Небезопасный спуск, если стены сложатся… выбраться будет непросто.
Что мы видим на примере нового Института Пространства? Мы видим, что он придуман и построен не для человека. Архитектурные решения, вызывающие клаустрофобию и искажение восприятия, неудобные жилые помещения, бесконечные слепые коридоры, отсутствие привычных окон, наклонные полы, нет углов. А если машина построена не для человека, кто ее построил?
– Ян, прекрати, – попросила Мария. – Если бы я знала, что и тебя понесет по этим закоулкам, я бы одна полетела…
– Человеческое в нас сопротивляется, протестует – и синхронные физики неосознанно выписывают с Земли книги, сотни тысяч томов, потому что книга – тысячелетний носитель привычной геометрии, в ней всегда четыре угла, и эти углы всегда прямые.
– Ян! – Мария остановилась, притопнула ногой. – Хватит!
– Я хотел тебя повеселить, – объяснил я. – Ты слишком серьезная.
– Мне весело, – сказала Мария. – Я несерьезна. Ты повеселил. Пришли.
Уровень V.
Лестница вывела в зал со сводчатым потолком, уровень V, судя по схеме, представлял собой разомкнутую окружность, скобу, дугу, вернее, подкову, да, скорее подкову. Один конец подковы – лестница, второй – выход на галерею.
Мария поправила ранец.
– А ты можешь объяснить, зачем мы сюда все-таки прилетели? – спросил я.
– Смотри!
Мария указала пальцем.
На стене зала поблескивала смальтой искусная мозаика от пола до потолка, синяя лошадь, четыре звезды. Я всмотрелся: слепая и старая, с просевшей спиной, вислым и гладким брюхом, костистой апокалиптической головой, распухшими больными коленями, из уха выглядывал зубастый острорылый угорь, лошадь.
– Синхронная физика как милосердие, – весело прокомментировала Мария. – Я бы так назвала…
Мозаику рассекала трещина, на полу блестели бирюзовые квадратики смальты, я наклонился и подобрал несколько штук, неожиданно тяжелые, гладкие. Лошадь насыщенной жизни.
– А ты заметил, что она не слепая, а безглазая? – спросила Мария. – В этом наверняка есть некий смысл. Как думаешь? У физиков ведь ничего в простоте…
Я вгляделся и увидел, что лошадь действительно безглазая, то есть глаз на морде не предусматривалось, в местах, предназначенных для глаз, синела воспаленная кожа.
– Лошадь – это цивилизация, – сказал я. – Именно с одомашнивания лошади началось покорение пространства, сначала лошадь, потом колесо, потом лошадиные силы и звездолеты. Слепота тоже понятна – мы бредем на ощупь, всегда на ощупь. Трещина говорит о том, что милосердие всегда внезапно…
Мария рассмеялась.
