— Да, но ты игнорируешь тот факт, что я тебя игнорирую, — уточняю я.
Он задумывается. Я пользуюсь моментом и слегка отворачиваюсь. Его лицо совсем близко, наклонено ко мне, губы тронуты странной ухмылкой. В пальцах всё ещё зерно граната.
— Может быть. А что сделала бы ты?
— Ничего. Но ведь это ты позвал меня сюда.
Он кивает:
— Мне стало жаль тебя. Ну правда, какие у тебя варианты? Тот унылый Перси, который только и умеет комментировать твой наряд? Или Лиам, который вывалялся в блёстках? — морщится. — Или это жалкое шоу с Аполлоном?
Я едва сдерживаю смешок:
— Но ведь и ты прокомментировал платье.
— Разница в том, что он комментирует, но никогда ничего не делает. Последнюю вагину он видел, наверное, в день своего рождения.
Я каменею и молюсь, чтобы он не заметил.
— Значит, ты решил сделать мне одолжение, заговорив со мной? Ты моя лучшая компания на этот вечер?
Он накручивает на палец прядь моих волос, снова и снова, так что мне хочется одёрнуть его и напомнить, что вообще-то мы разговариваем.
— Я твой лучший выбор в любом случае, Хейвен.
По спине пробегает дрожь и поднимается к шее. Его палец скользит по коже, будто он знает, что сам вызвал этот озноб.
— Ты конченый псих, — шиплю я.
Хайдес взрывается смехом и убирает руку. Спрыгивает со стойки и встаёт передо мной. На нём чёрная атласная рубашка, расстёгнутая почти до пупка. На груди поблёскивает подвеска с алым камнем. Глаза подведены красным лайнером. Но сильнее всего врезается в память его шрам: теперь он выведен красной линией, к краям которой расходятся чёрные кончики. От него тянутся тонкие тёмные штрихи, завершающиеся розами, вырисованными с филигранной точностью. Розами в шипах.
— Впечатлила твоя выдержка, — говорит он, глядя странно. Я что, сбила его с толку?
— Правда?
— Я думал, ты заявишься ко мне в комнату уже через час после нашей ссоры в саду, — признаётся он.
Я была на грани… но лучше не говорить.
— Напрасно ждал.
Он поднимает бровь, уголки губ поднимаются в усмешке:
— Ну, поздравляю, Хейвен. Ты смогла три недели держаться подальше от моих дел. Какой у тебя был прежний рекорд? Две минуты?
Я выдавливаю кривую усмешку:
— Так зачем я тебе? Ты злишься, что я нарядилась Персефоной?
Его выражение меняется резко. Сначала растерянность, потом шок, и в конце… злость? Хотя кажется, что и веселье.
— Ты нарядилась Персефоной? — произносит он медленно, выговаривая каждое слово.
Я пожимаю плечами, уже не столь уверенно:
— Да. Думала, поэтому ты смял стакан в саду.
Его глаза снова скользят по моему корсету и разрезу. Он подходит ближе, и мои ноги едва касаются его бёдер. В этой позиции разрез открывает ещё больше кожи. Хайдес ставит ладони на стойку по обе стороны от моих бёдер.
— На самом деле, я этого не понял. Просто решил, что платье чертовски красивое, — шепчет он.
— Это не похоже на «игнорировать меня», — напоминаю я едва слышно.
Он ухмыляется:
— Мозг отлично справляется с тем, чтобы не замечать твоё существование. Тело… куда хуже.
Воздух между нами густеет. Краем глаза я слежу за его руками. Они не двигаются.
— И теперь, когда я сказала, изменилось что-то?
Он обдумывает пару секунд:
— Да. Немного разозлило. Но, думаю, это ведь и было целью твоего костюма? Я прав? Даже когда мы делаем вид, что не замечаем друг друга, мы всё равно играем.
Это правда. И худшее в том, что такие игры мне нравятся ещё больше.
— Значит, хочешь быть Персефоной, — поддевает он, и в голосе звенит тёмная нота. — Женой Аида. Госпожой подземного царства.
— Королевой подземного царства, — поправляю я с ухмылкой. — В любом случае лучше, чем ты когда-либо сможешь быть.
Он отвечает тем же, но по его лицу видно: удовольствие ему это не доставило. Левой рукой Хайдес отрывает ещё одно зёрнышко граната и медленно разжёвывает.
— Выходит, ты всё-таки перестала держаться от меня подальше?
— Напомню ещё раз: это ты подошёл ко мне.
— А я напомню тебе свои точные слова, раз уж ты так и не поняла, — шепчет он, и его дыхание обжигает мою кожу. — Я сказал, что должна держаться от нас подальше, Хейвен. Не то, что хочу, чтобы ты держалась подальше. «Должна» и «хочу» — это разные вещи.
Мир будто перекашивается. Я так ошарашена, что изо рта вырывается только глупое «О». Вероятно, выгляжу полной идиоткой.
— Ты псих, Хайдес. Серьёзно. Пора подружиться с мозгом.
Он закатывает глаза:
— Что, слов больше нет, Хейвен? Всё, на что тебя хватает, — это детсадовские оскорбления?
Я пытаюсь оттолкнуть его, потому что близость его лица мешает собраться с мыслями. Он будто считывает это и отступает на шаг. Подносит ко мне половинку плода.
— Раз уж ты заявила, что Персефона, — бормочет, — должна следовать мифу и съесть шесть зёрен.
— И что тогда? Буду вынуждена проводить с тобой по шесть месяцев в году?
Он усмехается:
— «Вынуждена», — передразнивает.
Мы смотрим друг на друга. В его руке всё ещё этот чёртов плод. И чем дольше тянется пауза, тем отчётливее я понимаю: это тоже игра. И он ждёт, что я соглашусь.
