— Погоди! Значит, согласны по-моему делать?
— Согласны! — хором ответили Нил и Гаркун.
— Тогда с вечера будем собираться и решать, какую артель на завтра куда ставить, чтоб утром сразу по работам идти.
— Сучок, а если заартачатся мои? — Гаркун почесал в затылке.
— А ты мне скажи, а я Демке Лисовину поведаю, он им враз яйца до пят вытянет и промеж ушей узлом завяжет. Он тут для того и приставлен, чтоб яйца того, значит.
— Это которому?
— Камидант который. Сопляк, а прирежет, как высморкается! Раз вставит, второго не понадобится! А он не справится, Лису и боярыне вашей скажем. Или дружка моего лепшего, Серафимушку попрошу ещё раз к нам наведаться — все его давеча видали? Вот он и побеседует. Ла-асково.
— Годится! — Гаркун улыбнулся настолько широко, что перестал походить на грача.
— А раз годится, подставляй чарку, птичка божия! И ты, Шкрябка, не зевай!
У Сучка, когда он затевал посиделки, и мысли не было напиться — хотел просто посидеть, побеседовать. Пьянке, когда, что называется, лыка не вяжут, на работе не место — это артельный старшина хорошо усвоил еще в отрочестве, а потому, хотя любил погулять от души, в крепости, среди рабочей недели, никогда такого не допустил бы. Меру, когда надо, он всегда знал. Но чёртово зелье, ранее не известное ни Сучку с Нилом, ни лесовику, сыграло с ними дурную шутку. Так что умеренно выпить не получилось — рубеж, когда надо остановиться, все трое не то что не заметили — проскочили, даже не вспоминая.
Постепенно пьянка переросла из стадии пития в стадию бития. Правда, пока только по столу. К чести стола, надо сказать, что удар он держал молодцом. Собеседники уже мало слушали друг друга, говорили одновременно, заплетающимися языками, стараясь перекричать соседа, и, для придания веса своим словам, то и дело впечатывали кулаки в стол. Словом, лыка мастера и их гость уже не вязали.
— Не, петь у вас не умеют! — Сучок сплюнул прилипшую к губе капустину. — И в Ратном не умеют! Только у нас в крепости! Артюха — ы-ы-ы! Тоже красоту понимать может! Чего лыбишься? Вона, как у него девки поют, чисто ангелы небесные! О как! Давеча в нужник шёл, услышал, так и забыл, куда собрался!
— Гыы, помню, как ты потом бежал, чтобы порты не измарать! — зашёлся в хохоте Нил. — Не поверишь, Гаркуш, скачками, что твой козёл!
— Ы-ы-ы, добёг?! — хрюкнул в ответ лесовик.
— Да ну вас, жеребцы стоялые! Я ж про песни! Ты слыхал, пень лесной, какие песни Артюха с Лисом сочиняют? То-то! А что ты слыхал? А там и про тебя есть!
— Про меня? А ну, спой!
— Погоди, сначала хряпнем! Шкрябка, наливай!
— Стол держите, вертится зараза! И чарки прыгают! Наливай ему, боярин нашёлся! — Нил двумя руками вцепился в жбан с брагой.
— Счас я их! — Сучок раздулся как жаба и гаркнул: — Сми-и-ирна!
— Етит твою! Действует! — Нил разлил брагу, ухитрившись почти не пролить. — Это что ж, тут так часто орут, что даже стол слушается? Дела-а-а!
— Да у вас тут всё не как у людей! — Гаркун схватился рукой за свой покрасневший от возлияний клюв. — Даже нос всё в стол воткнуться норовит! Только вы вроде не тронувшиеся. Ну, чтоб всё!
Выпили и опять принялись закусывать, правда, Нил сперва вместо закуски схватил Сучков кушак, лежавший на столе среди объедков.
— Ты про меня спеть обещал, что там ваш сопляк поющий сочинил. Давай пой! — Гаркун, оказывается, умел быть приставучим хуже банного листа.
— А не обидишься? — Сучок косо-вопросительно взглянул на собеседника.
— Какие меж своими обиды?! — Лесовик утробно икнул, перевесился через стол, облапил Сучка и полез целоваться, но не преуспел, а только окунул плотницкого старшину физиономией в миску с капустой.
— Пусти, лешак! Спою! — возвестил из капусты мастер.
— Кондраш, ты её ротом, ротом! — закатился Нил.
— Да иди на хрен! — Сучок наконец-то выбрался из овоща. — Счас спою!
— Это не про меня! Меня с беспортошных времён грачом кликали, — махнул рукой Гаркун.
— Нишкни! — шикнул на него Нил и присоединился к своему старшине.
Голоса плотников слились и окрепли, а по щеке Нила скатилась слеза, которую, впрочем, никто не заметил в горнице, освещённой одной-единственной лучиной.
Двое мужей пели неслыханную ранее песню, а третий, подперев кулаком щёку, слушал их.
