Вот тут и вывернулся из-под ноги мастера камень, и Сучок, потеряв равновесие, плюхнулся на задницу, на которой благополучно, под общий хохот, съехал с кучи вниз. Громче всех смеялись новоназначенные артельные старосты…
Рабочий день покатился своим чередом. Вроде бы и вправду новый порядок сдвинул дело с мёртвой точки. Всякой бестолочи, ругани, чесания в затылках и толкания задами на ровном месте стало значительно меньше, но плотницкого старшину терзали нехорошие предчувствия — уж больно гаденько ухмылялись свежеиспечённые старшие лесовиков, да и свои артельные от них не отставали, наблюдая лихой спуск старшого с глиняной кучи. Обидно! А тут ещё августовское солнышко забралось повыше и принялось жарить от души. Вот тут и навалилось на Сучка похмелье. Нет, не так — Похмелье! Во рту резко пересохло, и следы пребывания там половецкой орды, как выяснилось, никуда не делись.
Солнце, как издеваясь, продолжало поджаривать исстрадавшийся Сучков мозг, однако деваться некуда, себя приходилось держать. Рядом так же страдал Нил.
— Вот Гаркун, птица носатая, хитрее всех оказался, гляди, со своими болотниками в ров полез! — мастер указал рукой на копошащихся во рву землекопов и попытался сплюнуть, но тщетно — слюны во рту не оказалось. — Ты гляди, Сучок, вон он, в воду по самый клюв забрался и сидит там, поганец!
— Нишкни, Шкрябка, без тебя муторно! — Плотницкий старшина потер гудящий лоб. — Лучше пошли, глянем, как там у них — вон сваи тащат… Не упороли бы чего.
— Ох, сдохнуть бы! Ладно, пошли, — плотник поплёлся в сторону рва, как на казнь.
Обычно жизнь-злодейка не любит, когда на работе предаются мыслям о высоком. "Работай, негр, солнце ещё высоко!" — так через семьсот с небольшим лет в несуществующей ещё стране изложит этот принцип не родившийся ещё писатель. Вот и сейчас она решила напомнить Сучку о том, что всему своё время, и избрала своим орудием Швырка. Вывернувшись не пойми откуда, он едва не сбил старшину с ног и в довершение всего окатил мастера водой из ведра, которое тащил куда-то.
— Поганец! — Звук оплеухи прорезал окутывающий площадку рабочий шум. — Смотри, куда прёшь, крот слепошарый!
— Ты почему не во рву, шпынь ненадобный? — Нил с удовольствием в свою очередь наградил пинком незадачливого парня.
— Дядька Сучок, дядька Шкрябка, не бейте! — Швырок присел и в ужасе закрыл голову руками. — Меня дядька Матица за водой к колодцу послал!
— Врешь, бестолочь! Опять к девке какой-нибудь под подол лазил! Убью паршивца! — старшина ощерился не хуже вурдалака, что в сочетании с похмельной одутловатостью и налитыми кровью глазами производило сильное впечатление, и отвесил Швырку леща.
— За что, Кондратий Епифаныч?! — взвыл подмастерье.
— Было б за что, вообще убили бы! — внёс свою лепту в воспитание Нил.
— Дядьки, Христом-богом, меня правда Матица послал!
— Вода где?! — до Сучка, наконец, дошло, почему Швырок оказался не на грязной работе.
— Дядька Сучок, да ты ж её и разлил, — всхлипнул, утирая нос, подмастерье.
— Я-я-я-я?! — Затрещина прозвучала не хуже щелчка кнутом. — Ты, михрютка безрукая, бегом к колодцу, чтобы одна нога здесь — другая там!
Парень подхватил ведро и исчез с такой скоростью, что пинок Нила бесполезно вспорол воздух.
— Не, ты видал, Шрябка?! Прёт, что твой лось, не видит ни хрена! В кого только такой уродился? Батька его, покойник, всем мастерам мастер был, а у этого мало того что руки из задницы выросли, так ещё и елдой думает! — Сучок в изнеможении присел на бревно.
— И не знаю, Кондраш, — Нил пристроился рядом, — ведь может дело делать, да только гулянки да девки на уме! Учишь его, а он ворон считает, заовинник хренов! Ты в его годы не меньше под юбки лазил, да чудил, да барагозил, но ведь и работу работал, да как! Другого старый Калистрат пришиб бы к растакой-то матери, а тебя хоть и охаживал по чему попало, но терпел… Помнишь?
— Так то-то и оно, что работал! А этот… Ну и где он? Во рту как половцы свадьбу играли! — Старшина сплюнул тягучую похмельную слюну.
