В произнесении публичных речей Кондратий Епифанович Сучок был не силён. Совсем. Единственный раз, когда ему удалось сорвать овации публики, случился ещё в Новгороде-Северском много лет назад. Особенно расстраивало мастера то, что речи этой он не помнил. Слушателям она запомнилась как вдохновенная, образная, совершенно нецензурная и даже, местами, подрывающая основы власти. По крайней мере, на следующее утро Сучок обнаружил себя на утоптанной земле судного поля с топором в руках, а напротив — дружинника боярина Кучки, поигрывающего обнажённым мечом. Само собой, такой опыт в сочетании с жесточайшим похмельем (опять!) никак не способствовал вдохновению.
Нинеины работники смотрели на пялящегося на кучу старшину. С интересом смотрели. Не каждый день такое увидишь — стоит смысленный муж да зырит, не отрываясь, на груду глины. Чего там смотреть-то? Глина она глина и есть! Однако глядит. Не отрываясь. Вон, даже рот приоткрыл, того и гляди слюну пустит. А за спиной у него ещё двое и тоже — то друг на друга, то на кучу пялятся… А запашок от них — хорошо, закусили только что!
— Во ужрались-то! — хлопнул себя по бёдрам один из лесовиков. — Аж завидки берут! Эй, старшина лысый, чего узрел-то?
Гогот охватил "лесную" часть строителей. Впрочем, некоторые из артельных плотников тоже прятали улыбки в бороды — художества их старшины по пьяному делу давно стали в артели притчей во языцех. Только вот стоял перед ними уже иной Сучок, хоть никто, включая его самого, об этом и не догадывался.
— Етит вас раскудрыть бревном суковатым под лешачий свист! — Кондратий решительно полез на кучу, а добравшись до вершины, заложил два пальца в рот и оглушительно свистнул.
Люди внизу аж присели.
— А ну, тихо! Слушать меня! Жить теперь по-новому будем! — Сучок рубанул рукой воздух.
— Десяток, нале-во! Взводи! — вмешался звонкий мальчишеский голос.
Плотницкий старшина даже не заметил столь своевременно поданной команды, а вот из лесовиков и артельных многие повернули голову в сторону заряжающих самострелы отроков.
— Куда башками вертите? Слушать меня! — Сучок вернул себе внимание аудитории. — Хватит баранами всем толочься! Теперь по-другому работать станем! По-людски!
— Это как ты ночью? — яду в голосе Бразда Буни хватило бы отравить средних размеров половецкую орду.
— Молчать! Мало дня поста — могу ещё добавить! Или в холодную посадить для вразумления! — Старшина сам не заметил, как присвоил себе право лишать свободы, до того принадлежавшее в крепости только воинским начальникам.
— Болт наложи! — опять, как нельзя кстати, прозвучала команда.
Толпа работников после этого ощутимо поджалась.
Сучок с позиции "царя горы" обвёл взглядом почти полторы сотни своих подчинённых.
— Теперь на артели делиться по-иному станем. Не по селищам, а по тому, кто что делать умеет. Ясно?! А кто ремесла не знает — по селищам, как и раньше! Работать будете под началом мастеров! Кто кузнечное дело знает, к Мудиле пойдут, кто углежогное — к Плинфе, кто плотницкое — к Шкрябке, Гвоздю и Матице, а кто ни хрена делать не научился — те копать будут, и старшим над вами Гаркун! — старшина глянул вниз. — Шкрябка, Гаркун, лезьте сюда!
Плотники поднялись на вершину кучи. Сучок обнял их за плечи и вновь заорал:
— Смотрите! Вот мастер Шкрябка, вот мастер Гаркун! Первый ведает плотницкими, каменными и кузнечными работами и с ними к нему подходить, да не сами, а через мастеров и артельных! Мастер Гаркун ведает землекопами и всем, что вас, люди боярыни Гредиславы, касаемо! С кормами и жильём тоже! Он вас на артели разобьёт и старших утвердит! И всеми земляными работами тоже ведать будет! — Отпустив свеженазначенных помощников, плотницкий старшина вытер пот и взглянул на обалдевшую толпу.
— А ты кто такой, чтобы тут командовать?! — пискнуло снизу.
