А откуда знать? Отец женил Сучка, почитай, отроком, а Софья, невеста его, и того младше была… Полгода не прожили — прибрала её горячка. И батюшку с матушкой, да сестрицу младшую.
Куда деваться вдовцу, которому от роду едва шестнадцать лет? Схоронил Кондрат всех и подался в Новгород-Северский в артель к дядьке — двоюродному брату отца, благо, батюшка покойный секреты мастерства вколотить в задние ворота излишне прыткому сыну всё-таки успел. Дядька принял, да и как не принять — родня. Ну и лестно ему стало, что сын брата двоюродного, великого искусника в плотницком ремесле, под его рукой ходит.
А там город большой — дело молодое. Да шпыняют все, мол, заморыш муромский — лешак из леса вышел! Вот и доказывал всем и каждому, что он ни в чём не хуже! Так и понеслось — то драки, то девки… Сколько раз били и сколько сам бил — счёт потерял, подолов так и вовсе задрал без счёта. А когда на судном поле десятника княжьей дружины из-за вдовы молодой зарубил, так и побаиваться стали. За все художества Сучком прозвали, мол, кривое дерево в сук растёт — так и прилипло. Дядька раз десять женить пытался, а потом рукой махнул — когда-нибудь сам перебесится. А потом взял да помер. И как-то получилось, что стал Кондратий Сучок старшиной артельным. Сама артель и признала — больно мастер хорош: ни в Новгороде-Северском, ни в стольном Чернигове, ни в Переславле такого не сыщешь. Да только мало для счастья одного мастерства, мало! Вот и горела теперь душа…
"
Меж тем выгрузка беженцев шла своим чередом. Здоровяк Мудила, повинуясь напористой скороговорке Говорухи, подхватил на руки сухонькую бабёнку:
— Ты что творишь, охальник! — взвизгнула та на весь берег и невеликим своим кулачком пристукнула кузнеца по темечку. — Чего удумал?! Я честная жена! Мужу пожалуюсь! Он тебя в бараний рог!
— Не изволь беспокоиться, красавица! Никто невинность твою не похитит! — хохотнул молчаливый обычно мастер.
— Ирод! Кобелина! — баба вошла в раж и принялась колотить кузнеца по чему ни попадя.
Даже измученные долгой дорогой по жаре, страхом и неизвестностью женщины заулыбались, глядя на это, а детишки, глядя на весёлых матерей и вовсе оживились.
— Мам, а чего это тётка Глафира? — робко спросил один белоголовый пацанёнок и всё — прорвало плотину:
— Мам… Мам… Мам… — раздалось со всех сторон.
А разошедшаяся бабёнка продолжала увлечённо лупцевать здоровенного кузнеца, суля ему мужнин гнев и все кары небесные в придачу. Мудила ржал в голос:
— Ну ты горяча, красавица — прям огонь! Вот мужу-то твоему радость!
Улыбки уже переросли в смех, а смех в хохот, и только Сучковы плотники, открыв рты, молча глазели на своего обычно тугодумного и нелюдимого кузнеца. Кое-кто из баб уже утирал краем платка выступившие на глазах слёзы: страх, тревога за родное село, за оставшихся там мужей, отцов, братьев, детей, подруг, мучительная неизвестность — всё, к счастью, прорвалось не слезами, а смехом. Неудержимым и неостановимым.
И тут Говоруха оглушительно свистнула. От неожиданности все разом смолкли и обернулись на Верку. А та глядела с телеги поверх голов, не хуже, чем воевода Корней с седла.
— Етит твою! — восхитился кто-то из лесовиков.
— А ну, будя ржать! Дело надо делать! — как поп с амвона провозгласила Говоруха. — Глашка, нишкни! Хватит ручонками мельтешить — того и гляди Мудиле всё на свете в кровь расчешешь! А ты, кобелина, кончай чужую жену тискать! Дорвался, чучело бородатое! Детишек бы постыдился!
— А отчего бы и не помацать — больно бабёнка склад…
Фразу прервал звук затрещины.
— Я тебе помацаю, — зловеще пообещал Макар кому-то. — Глашка, тебе Верка моя что сказала? А ну, перестань народ смешить, баба! Погоди, я Кирюхе твоему скажу пару ласковых…
— Не трудись, Макар Кирьянович, — слегка поклонившись увечному воину, перебила его боярыня Анна. — Негоже мужам бабьей дурью голову забивать. А ты постыдись, Глафира. Не пристало жене ратника так себя ронять! Мастер Мудила к тебе с уважением подошёл — помощь оказать, а ты завизжала, будто тебя парень на посиделках за зад ущипнул!
— О как! У нас в Михайловом Городке поселение воинское — порядок нарушать не моги! — совсем смолчать Говоруха не могла, но тут же поправилась: — Прости, боярыня, поперёк тебя влезла.
Анна величественно кивнула Верке, показывая, что не гневается, и продолжила:
— Наставницы Вера, Ульяна, Арина, Вея вам места определят, девки проводят, мужи добраться помогут. Если что надо, то девкам скажите — они мне передадут. Отдохните с дороги и в трапезную, а тем, кто недужен, еду в горницы принесут… — Боярыня обернулась к Плаве. — У тебя всё готово?
— Столы накрыты, Анна Павловна! Как скажешь — сразу раздавать начнём, — главная стряпуха с достоинством поклонилась.
— Ульяна, у тебя все готово?
— Да, Анна Павловна! Девки все приготовили и пособят, кому нужно.
