— За всем, говоришь? — отставной десятник издевательски хмыкнул. — А как кто в отхожем месте зад подтирает, тоже приглядывать будешь? Запомни раз и навсегда: если начальный человек у подчинённого вечно над душой стоит, то подчинённый от того злой становится, и никакое дело у него не идёт! Мало того, со временем обленятся все и без пригляда начальственного никто вообще ни хрена делать не станет. А зачем им гузно своё утруждать? Всё одно прискачет долбоклюй, по-своему переделать заставит да ещё по шее даст!
Филимон стукнул кулаком по колену:
— И сам начальник от того тоже портится. Когда сам всё делаешь, то рано или поздно начинаешь думать, что под рукой твоей одни уроды да дурни косорукие и ленивые, а потом и вовсе на всё хрен кладёшь с размаху! А служба все равно идёт — и без тебя. Хоть и хреново, но всё лучше, чем с тобой. Вот тут-то лапки и опускаются, да так, что помереть охота… Что, не так, скажешь?!
— Угу, — Сучок кивнул, вроде бы соглашаясь, но тут же вызверился. — Только ты мне зубы не заговаривай, я тебе не сопляк какой! Чай, не последняя у меня на Руси артель, и вроде с ней справляюсь! — старшина сплюнул сквозь зубы. — Верно ты говоришь, но это только тогда, когда подручные сами хоть что-то умеют, а тут только я да мои, кто постарше, в ополчении стояли, а остальные нет! Вот и приходится…
— Тпру-у! — Филимон почти не повысил голоса, но Сучок тут же заткнулся. — Ты куда поскакал, воин великий? Что в ополчении стоял, то добро. А что Буне, супротивнику твоему, это тоже не в новинку, ты знаешь, витязь? Отвечай!
— Нет! — зло каркнул в ответ мастер.
— О! — Филимон опять воздел палец вверх. — А должен был! Но молодец, не испугался в незнании признаться, хвалю!
— А…
— Нишкни, я ещё не всё сказал, — наставник слегка насупил брови. — А подумал ты, голубок, отчего так? Ведь должен был — есть у кого учиться. Вон, на боярича глянь, он-то с каждым своим отроком не носится и с урядником тоже, да и тебя, тетерева сизокрылого, тоже не на помочах водит, верно?
— Верно… — от такого выверта Сучок закусил губу.
— А что он делает? — старый воин хитро прищурился.
— Ну, ты и спросил! — Воинственно выставил бороду вперёд плотницкий старшина. Больше для себя выставил — ну, не мог Кондратий Сучок просто так сдаться и отвечать, как почтительный отрок перед наставником! Только, вскинувшись, старшина, противореча сам себе, тут же полез скрести пятернёй плешь. — Он всё через ближников своих да через урядников, каждому своё дело определяет, следит, как они то дело исправляют, но сам, ежели дури не творят, не вмешивается, — лицо Сучка сделалось задумчивым. — Всех с уважением выспрашивает, если дело говорят — на похвалу не скупится… Если наказывает, то с холодной головой и по делу… И допрежь всего думает, кого на какое дело поставить… Ну, не знаю…
— Во-о-от! Допрежь всего думает! Главное ты сказал, Кондрат, и остальное верно, только не всё! Я, когда допёр, сам подивился! — Филимон снова пристукнул ладонью по колену.
— Чему подивился? — Старшина всем телом подался вперёд.
— Да есть чему, — наставник осторожно прислонился к стене. — Что дело каждому подбирает по склонности, что учит и учиться заставляет, то не диво…
— Диво вот в чём, — меж тем продолжал Филимон, — Михайла про всех своих людей всё знает: кто чем дышит, кто на что способен, кого к какому делу приставить можно и до каких пределов ему то дело доверить. Всё знает! Понял?!
— Понял вроде, — Сучок заскрёб в затылке.
— Ни хрена ты не понял! — глаза у наставника горели. — Он людей своих знает! Ты хоть раз о своих людях так задумывался? Давить их ты научился, тут большого ума не надо. А вот поднять их… Нет, не так — заставить их самих подниматься, самих болеть за общее, а не ждать, чего ты им приказать соизволишь… Найти для них такое дело, какое они сами своим считать станут, общим и единым для всех…
