А когда очнулся Сучок, так стал с ним Бурей подолгу разговаривать, да всё без толку — мастер лежал, глядя в одну точку, отвечал односложно, а то и вовсе не отвечал. И так не только с Буреем, Алёна, когда Кондрат перестал в беспамятство проваливаться, птицей к нему разлетелась, да как на стену наткнулась — Сучок молчал. Оживлялся он немного, только когда захаживал кто-то из артельных или Гаркун, но оттого было как бы не хуже — забияка и ругатель при виде их пунцовел, заикался, прятал глаза и исходил потом.
— Серафим Ипатьевич, что с Кондратом-то? — не выдержала как-то Алёна. — Заживает уже на нём всё, а он как мёртвый?
— Дура ты, соседка, — буркнул в свою необъятную бородищу Бурей. — Не потому что дура, а потому что баба! Что делала, то и делай, а тут я сам займусь!
Сказано это было так, что ни переспрашивать, ни перечить Алёна не решилась, а обозный старшина стал захаживать много чаще и вести с Сучком какие-то свои разговоры. Какие, никто не знал — Бурей выгонял всех, а желающие с ним спорить в Ратном давно повывелись.
— На, Кондрат, хлебни! — возгласил Бурей с порога, вытаскивая из-за пазухи кожаную флягу. — С нечаянной радостью тебя!
Алёна привычно встала и потянулась за кожушком — выйти.
— Хрр! Сиди, баба! — пригвоздил её к месту обозный старшина. — Тебя это тоже очень даже касается!
— Здравствуй, Серафим — Сучок с трудом сел на лавке, вяло кивнул Бурею и уставился в пол.
— Ты мне головой не кивай! — Обозный старшина уже откупоривал флягу. — Пей давай, а не лягухой прикидывайся!
Противостоять напору Бурея было невозможно — Сучок глотнул. Дыхание захватило, глотку обожгло.
— Давай хлебай! — обозный старшина силой сунул горлышко фляги обратно в рот другу. — Сказал же — радость у тебя!
— Что за радость? — Сучок закашлялся. — Не с чего мне!
— Тьфу, етит тебя конским! — мотнул башкой Бурей. — Алёна, слушай меня, раз у твоего хозяина в башке ни хрена не держится!
— Слушаю, дядька Серафим!
— Значит так, я прямо со схода, — обозный старшина шумно приложился к фляге. — Решили наши ратники твоего Кондрата вместе с артелью на волю выкупить! Фома вроде вякать собрался, да ему Корней так с ласковостью ответил — даже харю бить не пришлось!
Сучок приподнял голову. В его глазах впервые с момента ранения блеснул интерес. Алёна схватилась за сердце.
— Хрр, услыхали вроде, — Бурей шумно почесался. — Всё, Кондрат, считай себя и своих вольными! На, причастись!
Плотницкий старшина молча принял флягу и присосался к ней.
— Значит так, — обозный старшина удовлетворённо хмыкнул. — До завтра Корней всё сочтёт, с кого сколько причитается, соберёт и в сотенную казну запрёт. А потом тебя порадовать придёт. Ты хоть рожу радостную сделай!
— Ладно… — Сучок поймал взгляд Алёны.
— Едрит тебя, и на том спасибо! — хлопнул себя по бокам Бурей. — Как Корней войдёт — удивись!
— Чему? — Плотницкий старшина перевёл глаза на друга.
— Дык, Корней разрядится, что твой кочет! — гыкнул Бурей. — Он это любит, хрен старый! Вот и удивишься, мол, праздник какой, что ли, понял?
— Ну, понял, — Сучок немного оживился.
— Хрр, так-то лучше! — ухмыльнулся обозный старшина. — И смотри, меня не продай ненароком!
— Не продам.
— Своим сам скажешь! Корней аж грамоту написать сподобился — вот и прочтешь им! Я тебя сам завтра в крепость свезу.
— Спаси тебя бог, Серафим!
— Пусть Он лучше тебе, раскоряку лысому, башку прочистит! — Бурей хотел матюгнуться, но передумал. — Сколь раз говорено — всё ты правильно сделал! Ну ничо, хрр, с завтрева я тобой как следует займусь! Пусть знакомцы твои, что сейчас по сараям сидят, малость подышут перед свиданьицем, а то притомился я, гыыы! Ну, бывайте!
Бурей развернулся и вышел из избы, оставив флягу Сучку. Тот мотнул головой и приложился к посудине. Алёна с шумным выдохом опустилась на лавку. Внучка, дочь и вдова ратника с детства видела, как грызёт выжившего в безнадёжном деле воина, а тем более воинского начальника, вина перед погибшими товарищами, знала, как сводит она в домовину молодых и здоровых ещё мужей, если только не найдётся зацепки, что повернёт выжившего обратно к жизни. И знала, как помочь. Одна беда — надо, чтобы сам ратник захотел жить. А что еще, как не долгожданная воля для Кондрата и его артели, могло бы тут помочь? И вот за это готова была Алёна в ноги пасть и сотнику Корнею, и Бурею, и бабам, что решили так отблагодарить спасших село плотников и убедили в том своих мужей.
