Плотницкий старшина низко поклонился победителю. Андрей в ответ поклонился столь же низко. Сучок склонил голову ещё раз и, еле волоча ноги, вышел из круга — силы вдруг оставили мастера.
— Ну, ты и хорош, Кондрат! — уважительно сказал Сучку Филимон, подавая тулупчик. — Столько против Андрюхи продержался, да ещё и плясать его заставил. Где выучился? С топором так и Фаддей Чума не умеет.
— Батька кой-чему учил, а остальное сам как-то. — Тяжёлая истома никак не желала отпускать плотницкого старшину.
— Сам, говоришь? — Филимон огладил бороду. — Значит, учить будешь тех, кто сам допереть не сподобился.
— Угу, — вяло согласился Сучок.
Поединки меж тем шли своим чередом — в кругу уже показывали умения Нил с Прокопом — топор против кистеня. Вот так, раз за разом, меж собой сошлись все, но кровь так и не пролилась. Бубен смолк окончательно. Все поединщики выстроились по краю круга и поклонились ему. Филимон взял у одного из плотников факел, поднял его к небу и произнёс:
— Зрите, братья, есть здесь на земле кому на ваше место встать, и будет так вовеки! Нечем вам будет упрекнуть нас при встрече, клянёмся в том!
— Клянёмся! — повторили поединщики, а за ними и все остальные.
Филимон поклонился восходу, загасил факел, надел шапку и ни слова не говоря, двинулся к трапезной. За ним потянулись и остальные.
В горнице наставник велел всем наполнить чары и просто сказал:
— Вот теперь и на помин души выпить можно! Упокой, Господи, души воинов Петра, Виктора, Пахома и Алексия, живот свой на брани положивших!
Все молча выпили.
Утром Сучок проснулся от жуткого желания дышать, однако не тут-то было! У соплей, что оккупировали не только нос раба божьего Кондратия, но и все прилегающие к нему окрестности, имелось на этот счёт иное мнение…
Хватая ртом воздух, плотницкий старшина выскочил в сени и яростно высморкался с моста, с облегчением вздохнул полной грудью раз, другой… Третьего не получилось. Вместо вдоха вышел глоток. Сучок откашлялся, сплюнул, матюгнулся, вытерся рукавом и поплёлся обратно в горницу.
В горнице плотника встретил едва продравший глаза Бурей.
— Хрр, ты чаво, Кондрат? — Обозный старшина зевнул с риском порвать себе рот. — Скачешь тут ни свет ни заря?
— Простыл! — прогнусавил Сучок. — Сопли ручьём, зараза!
— Дык, лечиться надо! — прогудел Бурей. — От этого баня первое дело! А потом вмазать! Или сначала вмазать, а потом баня. Но вмазать всё равно надо!
— Ы? — Кондрат мучительно шарил глазами по горнице, ища, во что бы высморкаться — не на пол же в избе, в самом деле.
— Так значит, — обозный старшина твёрдо взял в свои руки руководство лечением. — Сейчас причастимся, простимся тут со всеми да в Ратное двинем. Я к сегодняшнему вечеру велел баню истопить. Опосля бани я тя, Кондраш, как следует лечить стану.
— Угу, — гнусаво согласился Сучок и опять выскочил в сени — сморкаться.
Пока плотницкий старшина страдал в сенях, Бурей развил кипучую деятельность, а именно добыл выпивку, закуску и относительно чистую тряпицу для дружка сердешного. У Сучка от признательности аж слеза навернулась:
— Спасибо тебе, Серафимушка, что б я без тебя делал, а? Ну, будем здравы!
Друзья опрокинули по чарке, потом по второй…
— Хорош! — велел Бурей. — Лечение, оно порядка требует!
Так и пошло по порядку: простились с Сучковыми артельными — приняли по маленькой, простились с наставниками — тоже не обошлось, Плава за стол усадила — сначала изругала, что прямо с утра начали, а потом и сама налила. Словом, к тому моменту, когда Бурей для облегчения душевного слегка побил несчастного Буську за то, что медленно запрягает, самочувствие у плотницкого старшины несколько улучшилось.
С такими мыслями Сучок отбыл в Ратное.
