Социальный либерализм полностью

В автократиях общественным интересом обычно объявляется опирающийся на поддерживающее его общественное мнение интерес правящей группы; распространение же альтернативных идей всеми средствами подавляется с целью недопущения изменения общественного мнения. Ведь утративший его поддержку автократический режим оказывается весьма уязвим, поскольку потерянную легитимность в глазах общества («царь-то – не настоящий!») невозможно надолго компенсировать силой репрессивного аппарата.

Разумеется, австрийская школа не приемлет холизм. Напомним приведенные выше слова Мизеса о том, что «объективной абсолютной ценности, независимой от личных предпочтений, не существует». Однако для нее и самого понятия «общественный интерес» не существует кроме как в качестве пропагандистского лозунга, концентрирующего в себе цели влиятельного или доминирующего общественного мнения.

Иллюзорность общественного интереса как объединяющей силы во многих случаях достаточно очевидна. Тем не менее в книге ГР утверждается, что «иммунная система социума самодостаточна и, в конце концов, обеспечивает выявление латентно существующих интересов общества» [Гринберг, Рубинштейн, 2013, с. 392]. Иначе говоря, история – это всегда сказка с happy end. Вот только мир почему-то нередко наблюдает острый социальный иммунодефицит. Что случилось с иммунной системой социума в Сирии, Ливии, Сомали и т. п.? Можно еще долго приводить примеры так называемых «провалившихся государств».

Более того, ГР почти не касаются проблемы неопределенности будущего и, как видно из приведенной цитаты, рассматривают интересы общества как нечто статичное, данное (надо только их «открыть» проницательному меньшинству). В этом плане они полностью повторяют ограниченность современной неоклассики, где все, как в классической греческой пьесе, сводится к единству места и времени.

В противовес можно привести пример из книги одного из основателей теории общественного выбора Г. Таллока. Речь там идет о выборе между сопротивлением советской агрессии Финляндии и сдачей без боя Балтийскими государствами. «Совершенно неясно, – пишет он, – кто выиграл в этом естественном эксперименте. Конечно, когда Россия распалась, завоеванные области восстановили свою былую независимость, но жизнь там была значительно хуже, чем в Финляндии. Можно ли считать эту потерю сопоставимой с потерями Финляндии во время войны и сразу после нее – ответить трудно» [Таллок, 2011, с. 158–159]. Если это было трудно сделать Таллоку в 2005 г. (год выхода книги на английском), располагавшему всей информацией о прошлом, то каково было руководителям этих стран в 1939–1940 гг. выбирать решение, отвечающее «латентному общественному интересу» с учетом всех последующих абсолютно неизвестных для них событий. Принимая во внимание непредсказуемость истории, о которой пишет Мизес, понятие «общественного интереса» уже со всей очевидностью превращается в условиях исторической динамики в полную загадку: в принципе невозможно сегодня знать, чем обернутся планируемые действия завтра.

Прояснить же позицию позволит очень актуальный пример, связанный с российско-украинским конфликтом. В опросе, проведенном Левада-Центром в августе 2014 г., только 6 % россиян считали присоединение Крыма к России непоправимой ошибкой российского руководства, тогда как 85 % рассматривали это событие как большое его достижение, положительные последствия которого россияне ощутят в будущем [Украинский… 2014]. Очевидно, что сложилось небывалое единство мнений правителей России и общества. Поэтому, несомненно, что присоединение Крыма представляет общественный интерес с позиции россиян (формулируемый в виде лозунга «затокрымнаш») как отражение их абсолютно доминирующего мнения сегодня, даже если будущее покажет правоту меньшинства. Еще раз подчеркну в этой связи: интерес не есть нечто познанное философами и существующее в отрыве от реальных настроений, а подлинное состояние умов масс на данный момент, каким бы оно ни было неприемлемым для несогласных с ним и к какой бы социальной катастрофе не вело в дальнейшем.

Обращаясь к истории идейного противостояния, надо заметить, что Мизес стал первым, кто активно включился в полемику с «социальными либералами». Было это еще в 1926 г. К ним принадлежали Г. Хекнер, Л. Брентано, Л. фон Визе, О. фон Филиппович и Ф. Науманн. Они сами придумали себе такой титул, единственная претензия на который «заключалась в неприятии идеала всеобщего централизованного планирования». При этом «в противоположность классическому либерализму новые социальные либералы не выдвигали принципиальных возражений против существенных ограничений “экономических свобод” граждан» [Хюльсманн, 2013, с. 392].