— Павлуша, дорогой, не убивайся так. Горе уйдет, лишь бы ты был жив, только был бы ты с нами. Счастья нам большего и не надо…
— Ху-у-у! — облегченно вздохнул вдруг Павел, будто свалил с плеч целую гору. — За эти минуты я пережил больше, нежели за всю войну… Посмотри-ка на меня, Харитя, я только что, чувствую, матерь божья, поседел. Сердцем чувствую…
Харитя сначала не поняла, о чем говорит муж. Настороженно взглянула на него, и вдруг лицо ее передернулось от страшного испуга.
— Боже милосердный, что с тобой, Павлик?! — крикнула она и судорожными ладонями дотронулась до ежика стриженых его волос, не узнавая своего мужа: вот только что видела чернявого, а сию минуту — голова щетинится сединой. Перекрестила: не привидение ли это?
— Харитя, не бойся, это я… Понимаешь, это так… Я даже почувствовал, что седею… Так, говорят, было со многими на фронте…
Наступило гнетущее молчание в палате.
Харитя обеими руками обхватила голову Павла, прижала к своей груди, жадно осыпала ее поцелуями, будто хотела погасить ненавистную, непрошеную седину.
Вся палата каждый день тайно наделяла обедом истощенных детей.
— Ты же смотри, Харитя, не обкорми малышей, — строго предупреждал Павел, — чуток, понемножку… А то ведь, знаешь, можно и беду накликать…
Воспрянула, весело залепетала детвора. Куда девались их вялость, сонливость, безразличие.
Усатый на костылях как-то посоветовал Харите:
— Не проворонь удобного случая… Упади начальнику госпиталя в ноги — выпроси отца для детей, а себе мужа.
И Харитя, тощая, тоненькая, как сухой стебель подсолнечника, вытирая кулачками глаза, полные слез, разыскала самое высокое начальство.
— Смилуйтесь над нами, — держала малого на руках, а три девчушки рядом с ней стояли. — Отпустите Павла Крихту.
— Голубушка, видишь сама, кормим ею из ложечки… А ты — отпустите. Тебе что, мало мороки с четырьмя ртами?
— Вы не смотрите, что я такая изнуренная… Это горе истощило, как засуха колосок. Без мужа. А с ним и беда не беда. Я его буду, как ребенка, выхаживать. Прошу — отпустите!
— Я повторяю еще раз: не имею права этого делать! Понимаешь, не имею права. Надо проконсультироваться. Такого еще в моей практике не случалось… Наведайся, голубушка, через месяц.
Почти каждый день Харитя подолгу простаивала с детьми под окнами госпиталя.
Однажды усатый живо припрыгал к ней на костылях и заговорщицки сообщил:
— Завертелось… Твоего мужа, милая, изучают под микроскопом: комиссия-перекомиссия…
Весь госпиталь провожал Крихту. Даже те, кому категорически было запрещено подниматься с коек, прилипли к стеклам окон, наблюдая за трогательной картиной: дети вели отца домой…
Забегала, засуетилась Харитя в низенькой полутемной землянке, не знала, куда посадить мужа, каким словом его обласкать.
— Знаешь, чем я тебя порадую, Павлуша?.. Я тебя… искупаю, как бывало!
Жена взяла ухват, вытащила из печки два больших казана с кипятком. Выкатила из угла крутобокий, дубовой клепки, шаплык:[3] в нем с незапамятных времен «выкупывалась» династия Крихты.
Положила на дно сухого разнотравья: ромашку, чебрец, чистотел. Вооружившись большой тряпкой, подхватила один чугун и вылила горячую воду в деревянную посудину, затем второй, третий.
Клубы ароматного пара заполнили тесное жилище, обволокли Павла. Только сияла его счастливая улыбка, с которой он следил за Харитей.
— Мама, мы тебе будем помогать. Ладно? — ластились к ней девчушки.
— Спасибо, но я справлюсь без помощников. Кыш на улицу!
Дети обиженно вышли во двор, а Харитя закрыла дверь на крючок и подошла к мужу:
— Я тебе помогу, Павлик.
— Харитя, я стыжусь…
— Отвык от меня?
— От мирной жизни отвык…
Бережно раздела мужа, чтобы не причинить боли ранам. Харитя очень любила мыть мужа по большим праздникам. Откуда у нее взялась эта привычка, и сама не знала.
— Павлуша, как же ты жил все эти окопные годы без моих, как ты любил говорить, божественных рук?
— Ты мне часто снилась. — И поднял две белые культи рук, голый, худой, малец мальцом, как журавль, нерешительно шагнул в шаплык, умиротворенно, блаженно закрыл глаза и не спеша опустился в травяной навар. — Только сейчас поверил, что я дома, что ты рядом, Харитя, что за окном звенят голоса наших детей.
Жена присела на корточки перед мужем. Набирая в пригоршню пахучей воды, медленно цедила на его стриженую голову. Смотрела ему в лицо, измученное болью, но такое дорогое и милое.
— Павлуша, родимый, это ты? — спрашивала, веря и не веря, что он, тот самый воин, «грозный, жестокий и немилосердный к врагу», о ком писали в газете и вырезку прислали в сельсовет. Теперь вот в шаплыке сидит кроткий, беспомощный, а вокруг тишина, покой, только бинты напоминают о войне.
Под окном послышался шепот, детский галдеж. Харитя перевела свой взгляд на окно — все оно было облеплено детскими носиками, детские глазенки, полные любопытства, прикипели к Павлу.
Харитя выскочила на порог и погрозилась: «Кыш, бесенята! Чтобы не заглядывали в окно, как сороки в кость».
Вернулась в землянку и начала священнодействие…
