После того как надраила Павла, Харитя суровым рушником, досуха, докрасна растерла его, затем закутала в полотняную простыню и уложила на чистую постель, на белые подушки, которые пришлось прятать во время оккупации.
— Ху-у-у… Ты, Харитя, всю войну с меня смыла, — облегченно вздохнул Павел и закрыл глаза.
…— Вот, Лида, тебе сказка, а мне бубликов вязка… Поразмысли! — Председатель сельсовета поднялся из-за стола, давая знать, что разговор окончен.
— Спасибо вам! Трижды спасибо, Павел Свиридович, за то, что поделились со мной самым сокровенным…
Едва взошло солнце, а Григорий уже вытащил из сарая санки, что смастерил для Оли, приладил на них две клетки с гусями, веревкой крепко привязал багаж. Просил в колхозе лошадей — не дали, потому и намерился собственными силами отвезти на базар в районный городок дорогостоящий товар.
Перед тем как двинуться в путь, зашел в хату, сердито содрал с головы шапку-штопанку, присел у нового стола, приятно пахнущего живицей, будто ладаном в церкви. В горнице никого, кроме Лиды, не было. Павел Крихта, видя нелады в семье, пораньше смылся на работу, Харитя повела своих малышей в школу, прихватив с собой и Оленьку, чтобы девчушка подышала свежим воздухом.
— Ты что, и позавтракать не дашь хозяину? — вызывающе, спесиво спросил он жену.
— Ну почему же? Дети похлебали постный суп, и ты отведай…
— Бузотер, ешь кондер[4]… хочешь ты сказать?
— Не задирайся. Ты же все увозишь на продажу… Хотела намекнуть, чтобы хоть для детей оставил гусятинки, но передумала: барин знает, что делает…
— Ты права. Не сообразил, но переиначивать не стану, а то неудача подстережет… Пусть молочко пьют, сметаной да вареничками лакомятся. Пусть свои и чужие дети скажут мне и за это спасибо. Голод ведь!
— Может, прикажешь поклониться в ноги, да еще и ручку поцеловать тебе, дорогой наш кормилец? — Лида налила в тарелку суп лапшу и поставила перед мужем, подала деревянную ложку-строганку, которой «топтала» картошку на вареники. — Даю тебе, Гришутка, черпачок, чтобы ты наелся, как бычок… Буханка перед тобой, отрежь хлеба столько, сколько душа пожелает.
— Ишь ты, сцапала меня за челюсть и выбиваешь ворсу… Растрезвонил о себе, доверился, дурачина-простофиля, вот и пожинай плоды… Вижу, что я тебе опостылел, опротивел, как горькая редька. Потерпи немного! Потерпи, и я себя перекую, как металл в кузнице, дабы тебе со мной не стыдно было и в люди выйти. Ты еще меня полюбишь, если до сих пор не удосужилась…
— Любопытно, чем же это ты меня собираешься околдовать? — Лида громко расхохоталась и закашлялась. — Вот потешил ты меня, так потешил!
— Смеется тот, кто смеется последний… Поняла?
— Не вышло на молоке — не выйдет на сыворотке…
— Угомонись, Лида! Поиздевалась вдоволь — и точка. Слышь… Что тебе привезти из Царичанки?
— Купи Оле что-нибудь… Мне ничего не надо.
— Я тебе, Лидуська, такое привезу — вся Крутояровка ахнет от удивления.
— Не вздумай! Прошу тебя, не вздумай, из твоих рук не возьму…
— Не артачься. Хочу начать интеллигентную жизнь.
— Не смеши курей!
— Хочу, чтобы ты пошла учиться в институт. Со временем станешь толковой учительницей. Хлопцы-десятиклассники будут в тебя влюбляться по уши, а девушки-шептухи копировать твои наряды, прически…
— Перестань фантазировать! Ешь.
— Я тоже пойду учиться на ветврача. А для тебя выпишу журнал, где выкройки… Глаза разбегаются: платья, жакеты, блузы… Станешь заправской модницей!
— Выкинь блажь из головы! Твой рай не по мне. В твоем раю одно хозяйство… А мне грезится пекло, в котором царствует проклятая любовь. Большая любовь — это каторга, это мука, это огонь, на котором ты себя испепеляешь. А ведь есть на свете и такие, кому не дано познать чертова зелья… Они выходят замуж без любви, без любви рожают детей, без любви умирают. Я же принадлежу к тем редкостным сумасбродкам, что до конца жизни не смогут насытиться колдовским напитком… Жгура, ты должен знать об этом!
