Нет, нет, Лида и не искала себе оправдания, не сваливала всей вины на Григория. Виновата сама, и вины этой не искупить ничем до конца жизни. Теперь Григорий пусть что хочет, то и делает с ней. Однако и его ждало наказание за то, что сбил ее, неопытную, с ума-разума. Думал, что ребенком привяжет к себе, что свыкнется-слюбится… Но не приросли друг к другу, чужими остались навсегда.
До резкой боли в сердце хотелось, чтобы Жгура уничтожил, растоптал ее…
А потом ею вдруг овладевал совсем иной ход мыслей. «Ты же, Лида, сама растоптала клятву, данную Левку, а сейчас жаждешь казни от Григория, отца своего ребенка? Или хочешь осиротить его? Оля в равной степени дорога тебе и Григорию. Опомнись!
А как же Левко? Он выжил в освенцимском пекле и вернулся, закаленный горем, битый, ломаный, сеченый. Потому все стерпит, переборет и твою измену. Не такие беды пересилил. Вот поэтому надо сохранить свое семейное гнездо. Сберечь Оле отца, не осиротить ее… Не ты первая, не ты и последняя оказалась в такой ситуации. Будь же мудрой, слушай не только свое сердце, но и разум».
Лида сердито сбросила с себя рядно, рванулась подняться, но тяжелая коса, прижатая локтем, дернула голову назад. Упала на подушку и застыла с широко раскрытыми глазами. Кто это нашептывает ей отступнические слова, пытается увести ее от Левка, с которым она давным-давно срослась душой, и толкает-подталкивает к мерзкому Гришке: у него ведь вместо сердца — льдина, вместо души — рубль.
Снова натянула на себя рядно, укрылась с головой и притаилась в слезах, колеблясь, словно очутилась на запутанном переплетении дорог и не знала, куда податься, а спросить не у кого.
Григорий, будто каменная гора, стоял на своем: «Во всей этой кутерьме виновата только Лида». А он — честный семьянин, верный муж, любящий отец, рачительный хозяин.
Ну-ка посмотрите, как искусно ведет домашнее хозяйство! Не ворованное, не в разбое досталось, сам постарался. Он крепко-накрепко усвоил закон покойного отца: «Хочешь жить — умей вертеться». Вот и крутится днем и ночью без передышки. Люди видят его усердие, непроизвольно подражают ему, перенимают его опыт, сообразительность, дальновидность и живинку в каждом деле.
Утром горделиво, с печальным видом кое-как кормил и поил скотину. А потом почти на целый день исчезал из дому. Пропадал в колхозном саду, который садили вдвоем с Лидой. На зиму утеплял, окутывал сторновкой нежную кору стволов, обвязывал бечевкой, чтобы ветер не сорвал, не обтрепал солому, ведь впереди суровые морозы да голодные зайцы…
Возвращался вечером. Издали слышал, как раздраженно мычала голодная корова, пронзительно визжал поросенок, беспокоился бычок. Во дворе, приветливо гогоча, встречали его гуси.
Жгура, нырнув в сарай, схватил ведро с отрубями, замешенными на густой сыворотке, и принялся черпаком накладывать их в корыто. Выпрямился и какое-то мгновение стоял удовлетворенный — сытые гуси тяжело переваливались с ноги на ногу. Вскоре он отвезет их в город и получит хорошую выручку.
Жидкая бородка, без присмотра отросшая за время семейных дрязг, придавала лицу Григория блаженную юродивость… Побитый оспой, задранный вверх нос. Сероватые глаза, цвета степной пыли, которая припудривает придорожные сорняки, беспокойно бегали, суетились. А брови, два рыжих мышиных хвостика, время от времени напрягались, хмурились…
В эти дни семейных распрей как ни бодрился Жгура, все же надломился… Больно ранила беда, острым жалом кольнула прямо в сердце… Сначала смотрел на разлад как на капризные причуды жены. Но когда Лида тяжко заболела, слегла в постель, замкнулась, не на шутку всполошился, насторожился. Ложился спать, и не мог сомкнуть веки. Ночами кошмары мучили, видения толпились в голове.
Однажды в полночь еле-еле успокоился, начал дремать и приснилось, будто он, Григорий, переходит широкую речку, а под ногами тонкий прозрачно-синий ледок. И как только шагнет, он предательски трещит, прогибается, коварно оседает, вот-вот готовый провалиться под ним… Уже воды по колени… Испуганно оглянулся вокруг — зимняя пустота, ни души. И в этот миг льдина вдруг разломилась на куски и начала затягивать его в пучину… И он, как перед смертью, заорал: «Ли-и-ида-а-а!.. Спасай!» И — проснулся. Ощупал себя дрожащими руками: «Слава богу, жив». Вскочил с постели, стал босыми ногами на пол, лишь бы убедиться, что здесь не бездонный водоворот той ужасной речки, а пол, твердый, надежный настил досок, которые он собственноручно подгонял и сколачивал.
«Ху-у-у… Черт возьми!» — облегченно вздохнул и присел на краешек топчана, который сам себе смастерил и поставил в тесной кладовочке, чтобы можно было уединяться от всех. Обхватив голову руками, сидел, тяжело вздыхая, в одиночестве. Спелые яблоки, груши-дички источали аромат: наносил из леса три мешка. Здесь, в кладовке, Григорий любил вольно пораскинуть умом, отдаться мыслям, не боясь, что кто-то их подслушает, вспугнет.
В ту кошмарную ночь Жгура подсчитал, что прошло уже три недели их семейного разлада…
