Легко сказать — разрубить семейный узел… Лидка скорее умрет, нежели отдаст тебе ребенка. А еще нужно будет делить движимое и недвижимое имущество — полхаты, полкоровы, полбычка, полпоросенка, половину гусей, полдвора, полсада… Нет, нет, нет! Это соль на рану… Легче застрелиться, чем отдать ей столько добра, ведь она и палец о палец не ударила — он один тянет на своих плечах домашнее хозяйство. А потом, пока живут вместе — она молчит о твоем прошлом. Разведешься — сейчас же начнет болтать… Расплескал, доверился дурехе, а теперь она и держит тебя на крючке.
Опрометчиво повел себя, а теперь — хоть круть-верть, хоть верть-круть — ничего не поделаешь. Надо весьма тонко, скрытно действовать, иначе Лидка со свету сживет или попадешь к ней под пяту и станешь вечным рабом… Будет понукать, гонять тебя, как соленого зайца. И уже продыха до самой смерти не будешь знать, как бы ни угождал, ни заискивал.
Расплывчато, почти неуловимо вырисовывался иной вариант, чисто мужской. Да, да, он, Григорий, должен непременно встретиться с Левком. А почему бы и нет? Только тайно, чтобы Лидка не знала. Возьмет с собой литруху самогонки, прихватит зажаренного гуся и завалится к нему в гости. Прежде всего расспросит о житье-бытье, о здоровье. Говорят, совсем дохлый, без боли в сердце и смотреть на него нельзя, однако жилистый, живучий, черт… Выпьют крепко, по-дружески, как водится после долгой разлуки. Лишь потом так, как бы невзначай, но сердечно извинится, что, мол, сбил с пути Лиду… А теперь вот, дескать, ступил на порог запить мировую, чтобы он, Левко, за пазухой не носил камня, не проклинал, не роптал. Ведь война перекроила, перешила людские судьбы по-своему, так сказать, на собственный лад, на свой манер, а он, Григорий, ни в чем не виноват… Значит, не суждена была ему, Левку, Лида. Разошлись их дороги. И поэтому надо смириться, найти в себе силы позабыть ее. И он, Григорий, как порядочный семьянин, по просьбе жены пришел выразить сочувствие и сожаление Левку, что все так несуразно получилось.
А Лиду он отвоюет. Станет книжки читать, а то и учиться пойдет. Для нее ничего на свете не пожалеет. Разоденет ее. Уж каких только платьев ей не накупит! Пусть пылают цветы на них ярко-ярко! Люди будут смотреть и с завистью говорить: «То пошла жена Гришки Жгуры. Вот так надоть любить и уважать жену. Учитесь, мужчины!»
Но жизнь распорядилась по-иному, повела их своим путем.
Долго подкрадывалась зима и вдруг навалилась на Крутояровку всей своей тяжестью.
Землю покрыло толстым панцирем льда. Плохо подкованные кони не могли удержаться на ногах, скользили и падали на ровном месте, а волы беспомощно раскорячивались… Люди ворчали, чертыхались, роптали на ужасную погоду: «Ведро воды трудно принести от колодца».
Вскоре разыгралась шальная метель. Снежная буря бушевала, ревела над Крутояровкой. Из какой-то необозримой дали, неизмеримой бездны валил густой и лохматый снег. Заметало, заносило улицы, землянки, поля. Вьюга набивала снегом глубокие колодцы, а мороз свирепо цементировал…
Семь дней и семь ночей бесновался ураган: такого и старожилы не помнили. Но успокоился наконец. Яркое ослепительное солнце выглянуло из-за косматых туч, будто желало с высоты поглядеть на Крутояровку, на снеговую белую пустыню, на которой нагромоздились причудливые терема.
Рано утром Лида поднялась с постели, принялась растапливать печь: ветер выдул все как есть тепло из горницы. Мороз выгнал из каморки и Григория.
— Берешь меня в свою компанию?
Лида промолчала, словно и не к ней обращался муж. Ее обычно синие яркие глаза теперь не выражали ни озабоченности, ни удивления: как это он, Жгура, соизволил первым заговорить…
Осунувшееся, побледневшее и какое-то потухшее лицо жены сохраняло неистребимую привлекательность и красоту. Изящный прямой нос, полные, сочные губы, всегда пылавшие жаром, белые льняные косы, таких нигде и никогда не видывал он, высокий чистый, как у греческих богинь, лоб, два полукруга черных бровей…
— Снега насыпало выше окон. Пытался открыть дверь веранды — не поддается, — льстиво затараторил он. Вернулся в каморку и принес оттуда потертые валенки и старую мешковину. Разодрал ее на два больших куска. Затем присел на маленький стульчик, покряхтел, пробубнил себе под нос что-то веселенькое и стал старательно наворачивать портянки на холодные ноги.
Лида не обращала на него внимания.
— Неплохо было бы, чтобы женушка портянки над огнем подогрела, но ладно… У меня еще и своего тепла достаточно… Водится в запасе! — говорил, рассчитывая, что эта шутка с намеком расшевелит ее.
Жгура не раз уже ловил себя на мысли, что соскучился даже по видимости семейного благополучия… Ему было приятно, что в печке потрескивает, дразнится длинными языками огонь, что жена копошится здесь рядом, что собой заполнила остуженную горницу. Посматривал, как она ловко чистит картофель. Все это радовало и вселяло надежду.
