— Может, это и унизительно, может, это и по-бабски, откровенно сознаюсь, но возникло у меня неотвратимое желание: один раз громыхнуть кулаком перед тобой, Семен. Хоть и задним числом, однако захотелось. Как тебе — приятно?
— Силу демонстрируете… Я ведь побитый лежу, весь в синяках, как шелудивый пес…
— Пеняй на себя… Такая она и есть, болезнь зазнайства: засосет, затянет в пучину…
— Вы, милейшая, не можете упрекнуть меня в лени…
— Жизнь — самый высокий и самый справедливый суд. Не будем брать друг дружку за грудки… Ты лучше скажи, на что горазд? Конюхом пойдешь? Бабе несподручно возиться с лошадьми, как мужику с ухватом…
— Яковлевна, с ума спятила? — поморщился Забара.
— Иди на трактор, прицепщиком. В подручные к Устинье.
— Пылища — нечем дохнуть… Я в последнее время что-то, стал прихварывать…
— Гром, ты ее отлично знаешь, пятнадцать лет на тракторе и до сих пор не задохнулась.
Молча вытер рукавом пот со лба.
— Ладно, дадим тебе начальницкий портфель — иди завфермой. Сам, помню, часто выступал и требовал: давайте больше витаминов на «ца» — сальца, мясца, колбасца…
— Без ножа режете… Конечно, вам виднее, как распорядиться мною. Ваша власть — ваша страсть. — Но вмиг спохватился — не туда угодил. Присмирел.
— Чего же ты хочешь? Выкладывай свое желание, — спросила Марьяна Яковлевна.
Забара и сам толком не знал, на чем остановиться.
— Иди к деду Земельке, мудрой голове. Он подскажет, — сочувственно посоветовал Даруга.
— Футболят меня… — выходя из конторы, пробубнил Забара.
Земельки не застал дома. Соседи сказали, что он почувствовал себя плохо и поплелся на берег озера прощаться со своим «революционным судном».
«Старик с причудами… Пыльным мешком стукнутый из-за угла… Весь начиненный всякими предрассудками. Со своей дырявой колымагой прощается. Приковал цепью старую лодчонку к стволу вербы и ходит на нее молиться. Да еще и школьников приводит к тому деревянному, уже потрескавшемуся на солнце челну, вбивает им в головы: «В Петрограде начиналась красная эра с «Авроры», а в Крутояровке — с моей долбленки».
Семен направился прямо к озеру. Сквозь густые заросли лозы ослепительно сверкала на солнце вода. Издали заприметил старческую фигуру. Дед устроился в тени раскидистого дерева. Похож был Земелька на большой черный пень, которого выкорчевали да и оставили на берегу для просушки.
— Здравствуйте, папаша! — громко крикнул Забара прямо ему в ухо.
— Эв-ва… Во как! Откуда ты взялся? Не с неба ли спустился, сучий сын? — вздрогнули от удивления рыжеватые кустики бровей, жженые-пережженые в кузнице у горна.
— Почему, дедушка, так грозно: сучий сын…
— Не прикидывайся — сам знаешь… Что же тебя ко мне пригнало? То, бывало, и на порог носа не кажешь, гордыня затмевала душу, а то, ишь ты, пронюхал, где я отдыхаю.
— Я вас и не беспокоил бы, да Левко послал на сове-ет, — сказал Забара с издевкой.
— Один ум хорошо, а два — лучше… Садись, раз уж приблудился. Нет, перед моими глазами садись. Хочу тебя видеть в натуральном виде.
Забара небрежно разлегся на траве, облокотившись на правую руку:
— Я не стану вас долго задерживать, дедуля. Вы же меня знаете сызмальства. С моим отцом Советскую власть на ноги ставили в Крутояровке. Скажите этой полоумной Марьяне одно слово… Заступитесь за обиженного!
— Гм, говоришь, полоумной? Язык бы у тебя отсох! Женщины — это наш золотой капитал. Если бы не они в тылу… Бабы кормили фронт. Молиться на них надо, а ты…
— Ну, оговорился, а вы уже и с политграмотой…
— Постой, постой, я сегодня выдам тебе соленую политграмоту. Ты, значит, Забара, сейчас у меня на приеме. А было время, я хотел к тебе попасть, пробиться… Целый день промариновался под твоим кабинетом, и не вышло. Я не ради своего личного дела приходил. Нет! Наведывался я к тебе… подлечить… В самом деле, заглянул, чтобы тебя спасти. Я слыхал от людей: не туда колесо власти крутишь, безбожно пьешь, по сто штук кур за один раз пускаешь под нож… А твой отец, умирая у меня на руках (три пули в грудь всадил ему Махно), слезно просил меня, чтобы я тебя, сиротиночку, на путь истинный наставлял, уму-разуму научил. А уж если пойдет на то, говорил мне твой батько, что надо между ног зажать твою голову да выпороть тебя ремнем, не бойся, говорит, моей рукой карай.
