Вскочил в сенцы, толкнул ногой дверь, позвал тетку Кригу. Но та не откликнулась, пошла, видимо, на посиделки к бабкам. Осторожно положил Лиду на кровать. Взглянул внимательно на неподвижную, молчаливую Лиду, схватил ее за плечи, встряхнул, заглянул в ледяные, отсутствующие глаза.
— Ли-ида-а… Ли-ида-а! — обреченным голосом закричал он. Подхватил ее на руки и вслепую помчался в больницу.
«Сердце не выдержало, разорвалось…» — установил врач причину смерти…
Через несколько дней после похорон Лиды в контору заявился Григорий с ребенком на руках. Покалеченной рукой он хищно ткнул в Даругу:
— Этот душегуб твою маму свел в могилу… Запомни, Оля!
Вдовцом остался Жгура. От всех односельчан обособился. Олю отдал бабе Марьяне. А сам, не выходя из своей хаты-писанки, горевал. Перед ним каждый раз из необозримой дали возникало, оживало и наплывало лицо Лиды.
Его всюду преследовали глаза покойницы — нигде не мог от них спрятаться. Слонялся из угла в угол, небритый, одичалый. Маялся в четырех стенах, не зная, куда себя девать.
Нежданно-негаданно зашла почтальонша Томка Блюка, высокая, сухопарая, с глуповатым оскалом: у нее, говорят, не все дома. Но Григорий обрадовался живой душе, предложил табурет. Женщина, держа на плече сумку с письмами и газетами, не захотела садиться.
Томка без разбора одинаково радовалась: то ли кто умирал, то ли рождался кто, то ли выходила замуж девушка… Вздернутый нос, щеки-пышки. Расплывчатые кружочки глаз, подщипанные брови, всегда ощеренные зубы — на всем лежала печать блаженной юродивости. Уставилась на Григория:
— Налей чарку, выпью за усопшую.
Жгура почесал подбородок, поросший густой щетиной:
— Пусть Даруга поминает свою разлюбезную, — исподлобья бросил колючий взгляд на гостью.
— Левко был холостяком и остался им. А ты вдовец…
Нехотя достал с полки недопитую бутылку самогона, налил полный стакан и поднес Томке на своей шершавой ладони: не отстанет, приставала, пока не причастится спиртным.
— Земля пухом ей… — тихо засмеялась сама себе и жадными глотками осушила стаканчик. — А сальца не найдется заесть эту жгучку?
Хозяин недовольно крякнул, шаркнул рукой в ящик стола, нащупал там кусок. Почистил ножом, нарезал тонкими ломтиками на блюдце и подсунул ближе к Блюке.
— Извини, хлеба нет, не умею печь.
— Тебе одному тяжело, Гриша…
— Всяко бывает, — отмахнулся, как от надоедливой мухи.
Томка смаковала сало, причмокивала и, облизывая пальцы, как бы невзначай бросила:
— Гриша, бери меня в жены… Я люблю корову доить…
— Еще и месяца не минуло, как Лиду похоронили, а ты уже сватаешься…
— А когда можно, Гриша? Небось другую возьмешь, а я опоздаю, — захихикала Блюка.
— Выпила — и катись дальше, — Жгура насупил брови.
— Гриша, лучшей жены, чем я, тебе не сыскать.
— Да побойся бога, окаянная! — вспыхнул Григорий.
— Не злись. Это я между прочим… Чтобы ты помнил обо мне. А пришла я по другому поводу. Тебя председатель вызывает… Собирайся!
— Так бы и сказала, а то мутишь…
— По секрету: Левко готовит тебе петлю. Остерегайся! Его, правда, скоро скинут с должности… Я все знаю, потому как кручусь под рукой у начальства, — Блюка показала язык, сморщила нос и убежала из хаты.
— Что она мелет, эта дурочка? — с отвращением плюнул ей вдогонку.
Тревога закралась в душу. Отгонял ее, но она сверлила мозг: Даруга без всяких оснований не будет звать. Подкапывается, роет яму? Сам в нее и покатится!
Наскоро побрился, приоделся и поплелся в контору.
Не постучал в дверь, а самоуверенно переступил порог Марьяниной хаты и увидел за старым столом удрученного Левка.
— Вызывал?
— Присаживайся. Минутку подождем Павла Свиридовича и Марьяну Яковлевну. Посоветуемся по поводу одного важного дела…
— Пока подойдет твое подкрепление, хочу тебя, интеллигент, спросить: кто же из нас будет поминать Лиду?
Левко сконфузился: не ожидал такого каверзного вопроса. Немного помолчав, ответил:
— Оба любили, оба и помянем, но каждый по-своему.
— И здесь, председатель, дипломатию разводишь, — кисло улыбнулся Жгура.
— Ты что-то другое предлагаешь? Надо помянуть, как надлежит, и точка.
Вошли в хату Крихта и Марьяна, сели рядом с Даругой.
— На днях меня, наверное, снимут с работы за либерализм, за своеволие… — резковато заговорил Левко Левкович. Сжал пальцы рук с такой силой, что они захрустели.
— Это еще по воде вилами писано. За тебя, Левко, люди заступятся. Легче всего выгнать, а ты попробуй на это горячее место достойного человека найти, — распалился председатель сельсовета.
— Я, Даруга, давно предчувствовал, что сгоришь, как мотылек на огне… Такие, сердобольные, как ты, что стараются быть сладенькими для каждого, быстро сгорают. — Жгура оживился.
— Но сейчас речь не обо мне. Я свое наказание получу с лихвой… Пока я при власти, хочу довести до конца дело с Григорием Авксентьевичем.
Жгура не обратил внимания на намек-угрозу.
— Если бы ты имел совесть, безголовый председатель, ты хотя бы извинился передо мной… Хотя бы извинился!.. Ведь ты Лиду свел в могилу… Погрязнул в разврате… Очень правильно делают, что тебя выбрасывают из высокого седла…
