Тяжело поднялся. Что-то непонятное пробормотал и поплелся в клуню. Черная пасть раскрытой двери проглотила его. Заметил белый квадрат подушки. Стал перед ней на колени, опираясь на руки, наклонился да и прилег. Закрыл глаза, утих. Старался прогнать прочь мысли, они обнаглевшими стайками порхали, улетали и снова кружились в голове, как мотыльки. Усталость давала о себе знать, накликала сон. Он неслышно подкрадывался и понес Прокуду туда, где все легко и просто.
Соломка помыла посуду, управилась по хозяйству. Посмотрела на клуню — дверь открыта настежь. Разогналась, чтобы прикрыть, но резко остановилась: «Чего я туда пойду: еще бог весть что обо мне подумает…» Зашла в сени, закрыла дверь на все крючки. Поймала себя на мысли: не от злодеев запирается — от себя…
Шагнула в хату, включила свет, взглянула на себя в зеркало; на нее смотрели большие голубые глаза. Вокруг них уже начали прорезаться еле заметные птичьи лапки морщин. Она их потерла, потерла — разогнала. Щеки тугие, налитые, с круглыми ямочками. Улыбнулась сама себе — и блеснул белый ряд зубов. Погладила густые русые волосы, принялась их расчесывать. Всем осталась довольна — лишь те птичьи лапки огорчили ее.
Соломка каждый вечер обветренное лицо мазала сметаной, за ночь оно отходило и становилось нежным. Прихорашивалась по праздникам, меняла за день по три платья — то нарядится в сиреневое, то окутывает ее голубизна, оттеняя глаза, то вспыхнут на ней белые ромашки. И все ей было к лицу. Только ради кого? Перед такими же, как и сама, вдовами форсила.
Снимала с себя платья, швыряла их в гардероб и надолго забывала о них. Уходила с головой в работу — на целые недели запирала хату, уезжала в степной лагерь и там дневала и ночевала. Работа учетчицы была ее утешением и песней. Уже примирилась с судьбой, наверное, на роду написано — промаяться век в одиночестве. Говорят, не родись красивой, а родись счастливой.
Сегодня, как всегда, положила в изголовье две подушки — себе и Николаю — и потушила свет. В окно заглядывал тоненький серпик молодого месяца.
Уткнулась лицом в свою подушку, смежила глаза. Скрипели, жаловались на Соломкину бессонницу пружины кровати. Ворочалась с боку на бок, сокрушенно вздыхала. Раскрылась — духотища.
Уже и серпик месяца растаял в звездной мгле, а она все не спала. Сон обходил ее хату, словно заколдованную. То, бывало, прибежит с работы, вымоется, упадет и не помнит, как уснет.
Поднялась, в одной легкой рубашке села на кровати, опустила ноги вниз. Сердце часто-часто стучало. Оно к кому-то обращалось, куда-то неслось. Босиком пробежала по холодному земляному полу. В хате стало тесно, будто стены сдавливали, будто воздуха не хватало. Вышла в сенцы, нащупала крючки и задвижки. Открыла дверь, остановилась на пороге. На улице тихо плыла звездная ночь. Лишь слышен еле уловимый шорох — на травы, на деревья падала роса. Холодный ночной воздух обдал ее с ног до головы — она даже встрепенулась.
Прикрыла и сенную, и избяную двери — уже не запирала. Вернулась на кровать. Закуталась в простыню. Придавила голову подушкой Николая и пыталась уснуть. Но какое-то необъяснимое беспокойство не отпускало ее.
Уже первые петухи начали будить землю, а Соломка еще и глаз не сомкнула. Что с ней происходило, и сама не знала. Собственно, она знала, но не хотела признаваться сама себе. Украдкой — так встают матери, чтобы не разбудить дитя, — Соломка подошла к окну, приоткрыла занавеску и посмотрела на открытую дверь клуни.
Оттуда, из глубины, щерился огонек цигарки. Его, как молнию надежды, перехватила Соломка. «Господи… Прокуда тоже не спит… Как он неосмотрителен с огнем? Ведь сено сухое, как порох…»
Сверху на ночную рубашку набросила плащик, что подвернулся под руку, плотно запахнула полы и выскочила из хаты. Забыла обуться — босиком бежала по росистой тропинке к клуне. Остановилась у двери, прислонилась к ней и прислушалась, не спит ли…
— Кто там? — настороженно отозвался Прокуда.
— Я пришла сказать тебе, Юра, не играй с огнем… Знаешь, сено сухое… Я боюсь…
Прокуда загадочно молчал. Он затянулся с такой силой, что даже цигарка обожгла ему губы и зашипела. Глазок уголька ярко озарил лицо Соломки.
— На, погаси, если боишься…
Боязливо переступила порог, приблизилась к Юрию и, сама не зная зачем, хотела вырвать из его губ окурок. Но не успела…
Прокуда раздавил кончиками пальцев уголек, вскочил и большими ручищами схватил Соломку за талию, прижал к себе тугое, упругое горячее тело.
Соломка внезапно ударила его в грудь. Руки ее подломились, податливо обмякли…
…Воровато оглядываясь, не видит ли ее кто, ведь вот-вот взойдет солнце, удирала Соломка из клуни. Роса серебрила ей икры. Распущенная коса, сама легкая, светлая и неземная в своем грешном причастии. Юркнула в хату. Но в этот миг ее взгляд упал на подушку Николая, что сиротливо лежала в уголке кровати. И зарыдала Соломка, склонившись на нее.
Потом навсегда спрятала ее.
Жизнь брала свое.
Не давала покоя та безухая бабка. Решил наведаться еще раз к Вавилону. Возможно, тот чем-нибудь поможет.
