— Ты до сих пор подольщаешься к бабьему отродью, лишь бы тебе простили грехи молодости? Не жди и не надейся — никогда этого не случится. Сделают вид, что простили, но при случае так кольнут — за бок схватишься. Едем, Юра, в город, человеком станешь. Считаешь, я желторотик, жизни не знаю, треплю себе языком от нечего делать. Сам потом поймешь, что я была права.
Молчал. Не находил слов для возражения. Мучила неуверенность. Перед этой девчонкой чувствовал себя зеленым подростком. Удивлялся, откуда у Стеллы, на первый взгляд такой ветреной, беспечной, эта практичность, эта способность проникнуться болью и страданиями другого человека.
Но нет, ни она, никто другой не в силах постигнуть, почему именно он не может порвать с родной землей, с родными людьми.
Разум нашептывал ему: чтобы избавиться от хулы, от позора, беги в город. Он защитит и приютит. А сердце диктовало свои законы — законы чести: тут, на этой земле, пал отец, тут увяла в горе мать, тут сам ты вершил такие поступки в юности, которые не искупить до конца жизни. Так как же объяснить все это Стелле?
— Юра, я о тебе маме рассказала. Она сначала испугалась, говорит: «Перекрестись, доченька, что ты задумала». А я в плач и отрубила ей: «За городского хлыста не пойду замуж…»
— Там бензин из бака не вытечет? Почему ты так не по-хозяйски бросила мотоцикл?
— Не беспокойся… Так вот я о маме… Она очень нервничала, даже всплакнула. А ночью, уже в постели, она отцу шепнула обо мне на ухо. И я слышала через дверь, как он чертыхался: «Вот возьму утром ремень и выпорю девчонку так, что не присядет». Я ей, дескать, дам замужество. А мама все уламывала его и добилась своего — согласился отец. Утром — ой, умора! — он начал со мной «дипломатический разговор». Окультурим, говорит, лишь бы был порядочный человек.
В душу Прокуде будто кипятком плеснули: значит, «окультурим…».
— Мне нужно, прежде всего нужно расквитаться с твоей бабушкой, — попытался он погасить ее жаркие слова напускным безразличием.
Девушка рассмеялась:
— Не расквитаться, а рас-счи-тать-ся. Грамотей мой милый. Что ты о деньгах печешься?
— Нет, все-таки рас-кви-тать-ся… За зло — нужно платить злом…
— И опять не точно выразился… За добро — платить добром…
— И врагу не пожелаю такого добра…
— Юра, что ты ерунду порешь? Я ничегошеньки не… Наверное, считаешь, что я, покупая на бабушкины деньги тебе одежду, принизила тебя?
— Да нет, за то, что выручила, спасибо. Деньги верну, у меня они есть. Я совсем о другом…
— Тогда о чем же? Намеки какие-то…
— Так отец, говоришь, хочет меня окультурить? — сразу перевел Прокуда разговор.
Стелла настороженно заглянула ему в глаза:
— А, вот где собака зарыта!.. Ты, наверное, обиделся, что я такое брякнула? Не гневайся, Юрочка, как все было, так я тебе и рассказываю. Не кривлю душой.
— Я наверняка знаю, что это твоя выдумка. — Он улыбнулся и слегка щелкнул пальцем ее по носу.
— Я лепечу-лепечу, а ты с высоты своих лет смотришь на меня как на глупышку. Да?
— Нет, ты чересчур умна. Посягать на такого, как я, надо смелость иметь… Ты, Стеллочка, как тот рак: сам небольшой, а клешней захватывает коряжину в три раза больше себя и тащит ее. Ну, это шутка. Ты — моя спасительница. Но жениться нам… Ты ведь ребенок рядом со мной.
Стелла порывисто прижала душистую ладошку к его губам:
— Если ты не замолчишь, я сейчас же умру…
И в этот миг раздался голос:
— Снова красный мотылек прилетел?
— А, Соломка… Здравствуй. Присоединяйся к нашей компании.
— Я мотылек? — Стелла раздраженно вскочила на ноги.
— А то кто же, — Соломка подбоченилась и презрительно посмотрела на девушку.
— Прошу не оскорблять меня…
— Не вешайся Юрию на шею! У него бед по горло, а тут еще ты прыгаешь перед глазами. Садись на свой драндулет и убирайся отсюда. Смотри, повадилась, как курица в чужой огород…
— Соломка, зачем ты так?.. Я не позволю обижать Стеллу! — оборвал он Соломку.
— Смотри, Прокуда, тебе виднее, к кому голову приклонить! — в ее груди бурлила ревность.
— Успокойся, Соломка. Успокойся. Прошу тебя…
— Я не уйду, пока она не уберется восвояси…
— Мне крайне нужно съездить к Стеллиной бабушке, — снисходительно повел плечами Юрий, — так что…
— Вижу, тебя уже мотылек приворожил…
Стелла метнулась к мотоциклу, щелкнула ключом, ногой ударила по стартеру, и мотор в один миг зарокотал, вышвыривая из белого никелированного патрубка упругие кольца дыма. Легкий ветерок сдувал их прямо на Соломку.
— Не подкуривай… Юра мой!
— Еще увидим — чей, крикунья несчастная! — пробился голос Стеллы сквозь треск удалявшегося мотоцикла.
А Прокуде стало тоскливо и неприятно от напористости Соломки. Он был уверен, что она своей женской головой одно прикидывает, одним живет — как бы приручить его к себе. Она может даже упросить всех сельских баб в конце концов пощадить его, запрячь в работу. Нет, не к этому он стремился. Ему недостаточно получить от них работу. Он хочет в их глазах стать человеком, чтобы ни в помыслах, ни в крови потомков Вдовьей Криницы не отдалось эхом, что Прокуда трус.
