Положив хорошую охапку привядшего пахучего разнотравья, он поплелся за попоной. Не сидеть же Кузьме Ивановичу на сырой траве. И в тот момент, когда он посвечивал в конюшне фонариком, разыскивая полосатую ряднину, вдруг услыхал, как загромыхала повозка. В голове промелькнула мысль: «Как бы проклятые не понесли дивчину». Откуда и прыть взялась у старика. С попоной в руках он проворно выскочил из конюшни на дорогу и не поверил своим глазам: девушка стояла в бричке на коленях и, дергая за вожжи, погоняла лошадей. Они побежали быстрее, еще быстрее. Пантелей рванулся вслед за ними, но понял, что их не догнать… Лишь видно было при луне, как косынка, белая, точно чайка, сорвалась с головы и медленно приземлилась на дорогу.
— Тьфу, тьфу на твою голову! — гневом закипал Пантелей. Он схватил косынку, зло скомкал ее. Что делать? Бежать вслед за подводой или возвращаться в конюшню — там ведь полсотни лошадей, не дай бог что случится.
Пантелей плюнул раздосадованно: догадался же этой девчонке-сорвиголове дать вожжи в руки! Он посмотрел на залитую лунным сиянием дорогу и прислушался: бричка гремела где-то далеко, уже возле оврага. Ругнул Кузьму Ивановича, мол, научил свою дочку управлять лошадьми себе же на беду. Ругнул и себя: дурак старый, поверил! И пошлепал к конюшне, держа в одной руке попону, в другой белую шелковую косынку.
…Юру с воспалением легких положили отдельно в самую отдаленную палату. Разрешили только матери сидеть возле него, пока ему не будет полегче.
— А вы, извините, кем приходитесь больному? — спросил врач Маринку, посмотрев на нее поверх очков.
— Я… я… — Она густо-густо покраснела. — Я просто…
— Ага, если просто, так поезжай себе домой, милая. — И он твердым шагом быстро вышел из палаты.
Мама Юры сердобольно посмотрела на Маринку:
— Ну, спасибо тебе, что помогла. Теперь возвращайся, а то отец гневаться будет…
— А я, тетя Наташа, никуда не пойду от Юры, — наклонилась над его кроватью девушка и как-то сразу вдруг посерьезнела.
Но ее все-таки выставили из палаты. Сиротливо взобралась в повозку, умостилась на отаве, которую смаковали выпряженные лошади. И вспомнилось, как вдвоем брели, раздвигая камыши, он впереди, она за ним. А когда переходили через канаву, Маринка оступилась. Юра ловко подхватил ее, поставил на ноги: «Только вот немного коса намокла», — сказал тихо…
В полночь Маринка подкралась к окну, растворила его настежь и вскарабкалась в палату.
Мать, дремавшая возле Юры, всплеснула от неожиданности руками:
— Господи! Я-то думала, ты давным-давно дома. Ну, чего же ты не уехала? Там же твоя мама меня ругать будет.
Девушка стояла молча, низко склонив голову, перебирала пальцами косу. Хоть бы и взбучку задали ей сейчас, а от Юры она не уйдет. Он ведь болен, и ей непременно нужно быть здесь, рядом с ним. Так он быстрее поправится, наберется сил. И не ушла…
Прокуда поднял на Марину глаза. И ее, теперь уже чужую, стало вдруг жаль. Невольно поглаживал сапожки, что навеяли на него столько смятенных воспоминаний.
— И в самом деле мои… Вот даже глубокая царапина от гвоздя. И подковки еще не стертые, только поржавели. Но где ты их нашла, скажи, где?
— У родителей Степана на чердаке нашла. Они так новыми и остались. Степан их ни разу не надевал. Из ревности украл, зашвырнул на чердак да и забыл о них. Уж я их прятала, прятала! Все представляла, как ты вернешься и я сама принесу и отдам их тебе… И вот сегодня…
— Напрасно ты… Я из них вырос…
— Не ноги — сердце обогреют, Юра…
— Его уже ничем не обогреешь. Не сапожки — тебя украл у меня Степан, — горько усмехнувшись, произнес Юрий.
— Да. Я вышла за Степана, чтобы этим насолить тебе… А насолила сама себе. Принуждала себя любить его, а душа не лежала… Думала, пойдут дети, переменится все к лучшему. А дети не родились. Вот так и живу. Учительствую — только и радости мне в этом, Юра.
Прокуда верил и не верил Марине: «Что ты от меня хочешь? Зачем я понадобился тебе? Сапожки принесла». А может, и правда она продолжает любить его? Он же и по сей день не может вырвать ее из сердца — он всегда и везде чувствовал ее рядом с собой. Шел ли на работу, болел ли, схватывала ли его бессонница, она была тут, только, кажется, протяни руку и дотянешься до нее. И кто знает, если бы не она — может, и не выжил бы, не хватило бы духу перебороть самого себя… Она, его Маринка, вывела его из цепкого неверия в себя и поманила в родную деревню.
Давал себе отчет в том, что Марина ему теперь не принадлежит и уже никогда не будет принадлежать, но в глубине души жаждал увидеть ее, жаждал и боялся. Разумеется, он никогда бы не отважился подойти к ней первым. А она смело пришла и сидит вот перед ним, его счастье, его мука…
— Что тебе Степан скажет, когда узнает?
— А я и не скрывала, что еду навестить тебя…
— А он?
— Просил, умолял не ехать к тебе, ведь все эти годы ему тоже было не сладко слышать, как я во сне произношу твое имя.
