— Держу пари, у тебя ничего не выйдет с этим шаромыжником. Ему революция вскружила голову, сбила его с толку… Мужику подавай деньги, тогда он и отца родного продаст. А так, за одну лишь еду…
Вероника фыркнула и сама понесла обед пленнику.
— Как ты тут, Вавилон, не голодаешь?
— Все ваши блюда отдал бы за миску нашего украинского борща! — отрубил Вавилон.
Вероника даже попятилась.
— Какой же ты неблагодарный… Я, мама и папа — все сбились с ног, чтобы угодить тебе, а ты…
— Вы меня поставили на откорм, что ли? Зачем? А где-то люди голодают…
— У человека век короткий, на том свете не дадут того, что есть на этом. Скажи, разве неправду я говорю?
— Про тот свет не знаю. А на этом все должны быть счастливы. Вот для этого и революцию начали.
— Счастье для всех — значит, ни для кого… Если бы ты, Вавилон, хоть немного был грамотным, ты бы понял эту простую истину. Тяжело с тобой говорить. Победит ли революция или нет, а жизнь дается раз — пей, кути, с женщинами веселись. А ты еще и не испытал этих земных благ…
— Или расстреляйте меня, или отпустите! — бросил коротко Вавилон.
— Для мужичья одна приманка — деньги. Я тебе говорил и буду говорить. Хочешь — рискнем… — предложил дочери Мечак.
…Вероника взяла три пачки ассигнаций, принесенных отцом, прикрыла их кружевной салфеткой, прижала к подбородку.
— Сразу будет ручным — он ведь никогда не видел столько денег!
Вероника вкрадчиво приоткрыла к Вавилону дверь. Он от безделья, перегнувшись через подоконник, переговаривался с часовыми, торчавшими под окном. Упрямо стояла посреди комнаты, заговорщицки улыбаясь, и ждала, пока он не обратит на нее внимание.
— Чего это вы, барышня, так сияете, словно побывали в гостях у самого Иисуса Христа?
— Не богохульствуй, Вавилон… Подойди ко мне и протяни ладони. Сейчас свершится чудо из чудес…
— Или расстреляйте, или отпустите меня! Некогда мне вылеживаться на ваших подоконниках. Руки протяни… А может, прикажете на колени перед вами упасть?
— Мы тебе добра желаем, Вавилон, а ты такой неблагодарный… Вот тебе деньги! Бери, они твои. Покупай, что хочешь, на них. Волы, коровы, лошади, земля — все будет твое! — Вероника подошла и начала всовывать ему за пазуху неподатливые, шуршащие деньги.
— Мне? Одному? За какие такие заслуги, барышня? — отпрянув, спросил он.
— За какие заслуги, говоришь? Я вижу, ты верно меня понял. Вот так бы и давно, а то ломаешься. — И Вероника выскользнула из комнаты.
Она кружилась в танце вокруг матери, припевая: «Клюнуло, клюнуло, клюнуло!»
— Сейчас я вам обоим покажу, как богатство одним махом может уничтожить помыслы о революции, — победно воскликнула она. — Идемте! Только тихо-тихо.
Припав к дверной щели, они увидели, как Вавилон сидит на подоконнике и… ножницами безбожно кромсает деньги.
Не выдержав подобного зрелища, отец свирепо распахнул дверь и бросился с кулаками на Вавилона:
— Да ты… Да ты издеваешься над нами, свинья! Застрелить скотину!
Вероника подскочила к отцу, ладонью закрыла ему рот:
— Это сделать мы всегда успеем… Забери маму, она потеряла сознание. Я сама с ним расправлюсь…
Белая как мел, выросла Вероника перед Вавилоном. Хищный злой взгляд, казалось, испепелял его.
Холодным тоном, медленно, с нажимом она произнесла:
— Стоит мне сейчас шевельнуть мизинцем — и от тебя только мокрое место останется… Ты плюешь нам в душу, насмехаешься над нашей добротой. Эти деньги мои отец и мать копили копейка к копейке на протяжении всей своей жизни и подарили тебе, слепец, чтобы ты прозрел, стал человеком, а ты перевел их в мусор…
Среди ночи Вероника осатанело металась по двору. Разостлала на току десять снопов ржи. Велела солдатам вынести конскую упряжь — уздечку, шлею, вожжи… Разыскала каменный каток в клуне.
— Запрягите Вавилона в оглобли! — крикнула на запыхавшихся часовых. — Сегодня он будет нам рожь молотить!
Вывели, теперь уже из погреба, Вавилона под тремя штыками, на которых зловеще отсвечивалось лунное сияние. Через голову, как лошади, набросили шлею, к рукам, выше локтей, привязали оглобли, даже жесткие, холодные удила запихнули между зубов, а на затылке туго скрутили большую уздечку.
— Господи, человек будет молотить рожь! — даже старая помещица ужаснулась. Стояла у окна своей спальни и крестилась.
— Кнут! — отдался эхом девичий голос.
— Вотечки, вотечки кнуток, высокопочтенная панночка.
Рванула вожжи так, что губы у Вавилона под натиском удил вмиг одеревенели. Стеганула кнутом по спине раз, второй, третий… десятый. Но «конь» — ни с места. Кнут яростно свистел в воздухе и накладывал на лицо, шею, руки кровавые рубцы…
Вероника от бессилия зарыдала:
— Расстреляйте гадину!
Распрягли и повели по густой траве к берегу.
И… расстреляли Вавилона.
Да не убили насмерть. Люди подобрали, вылечили, выходили.
…Дед устало закрыл бесцветные глаза и умолк, словно прислушивался к далекому отголоску своей молодости. Потом вдруг встрепенулся, будто испугался, что Юрий, недослушав, уйдет от него.
