– «…Он думал о ней. Он вспомнил, как он постоянно ее мучил и терзал ее сердце; вспомнил ее бледное, худенькое личико, но его почти и не мучили теперь эти воспоминания: он знал, какою бесконечною любовью искупит он теперь все ее страдания», – читал тонкий женский голос, а аккуратные пальчики скользили по строкам, удерживая пожелтевшие страницы от колышущих их порывов ветра.
Подцепив ноготком закладку в виде скидочного купона на кофе, девушка перевернула лист и стала выискивать в тексте подчеркнутые ею строки.
– Ох, вот, еще один отрывок, последний! – воскликнула она и вновь принялась читать вслух: – «В глазах ее засветилось бесконечное счастье; она поняла, и для нее уже не было сомнения, что он любит, бесконечно любит ее и что настала же, наконец, эта минута…
Они хотели было говорить, но не могли. Слезы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновленного будущего, полного воскресения в новую жизнь.
С невольной улыбкой Изабель осторожно захлопнула томик с оборванными краями и тисненным на обложке названием «Преступление и наказание» и опустила книгу на клетчатый плед, на котором сидела.
– Я рад, что тебе понравился роман. Боялся, ты меня им убьешь, если решишь, что я заставил тебя зря потерять время, – мягко посмеялся Нейтан, взяв зажатую в зубах и едва не выпавшую тонкую кисть.
Он вновь принялся намешивать нужный оттенок на палитре, в очередной раз мысленно поблагодарив любимую за этюдник, который она подарила на его двадцать девятый день рождения.
– Нисколько не зря! Давно стоило дочитать его. Мне правда понравилось, – призналась она, обводя пальчиком название на потертой обложке. – Он такой… настоящий. Честный.
– Вот и хорошо, – заключил Дивер. – А теперь смотри на меня, Изабель.
Она послушалась и, подняв голову, встретилась с сияющим оливковым взглядом, отчего улыбка Нейтана стала еще шире.
– Не двигайся сейчас, – попросил он.
– Нейт, я не могу сидеть статуей все время, – вздохнула она. – Фрэнки нужно материнское внимание, он еще такой маленький…
Нейтан закатил глаза, но не смог подавить улыбку, появляющуюся при виде любимой, возившейся с малышом.
– И все-таки называть нашего пса в честь супергероя было тупой идеей, – он качнул головой, оставляя на полотне мазок нужного оттенка.
– Во-первых, Фрэнк Касл – не супергерой, а антигерой, и я тебе сотню раз объясняла разницу. А во-вторых, это был единственный персонаж, который тебе понравился.
– Он мне не понравился. – Дивер поморщился и пробурчал: – Просто не такой тупой, как остальные.
Изабель скептически фыркнула, не переставая почесывать за ушком сидящего на ее коленях щенка, пока тот пытался распробовать вкус ее кремового свитера. Северный ветер развевал пшеничные пряди, безнадежно спутывая и заставляя Изабель то и дело убирать их под шапку, но она не сводила глаз с любимого, который сосредоточенно изображал ее на полотне. А тот ловил ее взгляд и пытался передать его глубину.
– Все-таки я был прав. – Нейтан вдруг застыл и, прищурившись, посмотрел в лицо Изабель, а затем перевел взгляд на умиротворенный в бесконечности океан за ее спиной. И улыбнулся, отвечая на ее вопросительное выражение: – Твои глаза красивее, чем океан.
Смущенная улыбка отразилась на зарумянившемся лице, и Изабель наклонилась, чтобы поцеловать щенка, который тянулся к ее лицу.
– Ты ведь знаешь, Нейт, тебе больше не нужно говорить такие вещи, чтобы залезть ко мне в трусы, – мягко посмеялась Изабель, и от ее слов он едва не промахнулся тонкой кистью.
– Знаю. Просто говорю что думаю.
В последние месяцы Нейтан сменил карандаш на кисть и решительно принялся осваивать краски, чем и занимался в свободное от работы время. По выходным изображал океан и природу вокруг, как-то даже пытался набросать Фрэнки на полотне, но малыш рос шустрым, и Дивер бросил эти попытки. Однако чаще в его работах мелькали ее портреты. Многие, правда, оставались не законченными, ведь порой Изабель становилась непоседливее Фрэнки, и тогда влюбленные оказывались обнаженными на ближайшей горизонтальной поверхности, а Дивер заканчивал очередное творение прямо на ней, оставляя следы на светлой коже, что была нежнее хлопка полотна.
– Когда я смогу увидеть потрет? – поинтересовалась Изабель. – Долго еще будешь рисовать?
– Писа́ть, Бель. Акварелью пишут, а не рисуют, – он смерил ее снисходительным взглядом.
