Я тоже расплываюсь в глупой улыбке, но уже даже не отвожу взгляд. Мне нравится обсуждать с ним простые вещи или просто молчать вместе, без напряжения и ставших привычными споров. Представляю его лицо, когда он впервые увидит океан, услышит шум волн и коснется соленой воды, и в моей душе словно пробиваются яркие лучи и растапливают гигантский ледник, тяготивший меня столько месяцев.
Потянув к себе мои ладони, он сжимает их в кулаки в своих огромных руках и, приблизив к губам, слегка касается ими. От его горячего дыхания мои руки тут же согреваются, и он продолжает покрывать их едва ощутимыми поцелуями.
В этот момент бабочки внутри меня словно проснулись. Нейтан не делает ничего сексуального, он сидит в полутьме, в старой вонючей машине, весь уставший и помятый, но такой откровенный и мягкий, что это не может не тронуть. Он мог бы делать этими руками сейчас что угодно, и я бы не смела возразить. Но он лишь осторожно касается меня, переплетая наши пальцы.
Нейтан Дивер нежен со мной. И я безнадежно влюблена в этого парня.
Мы едем уже пару часов к северо-западу по шоссе, и если в ближайшее время впереди не покажется вывеска какого-нибудь мотеля, то придется спать в машине. Полный отстой, но лучше так, чем уснуть за рулем на ходу. Тем более когда я не один. Дорога пустая и ровная, поэтому я могу позволить себе немного полюбоваться на девушку рядом со мной. Бель задремала, поджав под себя ноги и наклонив голову набок. Наверное, у нее будет болеть шея, когда она проснется. Черт, надо и правда скорее доехать до мотеля и хорошенько выспаться нам обоим. Я сам не спал нормально уже неделю, прячась в старой квартире и гадая, дождусь ли я своих бабок от Донни и придут ли за мной «вороны» или копы.
Я его недооценил. Этот засранец все-таки притащил мои деньги, но заранее взял себе значительную их часть. Отдавая, сказал, что это все, что было в заначке. Сделал вид, что поверил ему: нет ни сил, ни возможности что-либо выяснять. Хотелось просто скорее свалить из Хеджесвилля. И сейчас, в ста милях от этой помойной дыры, мне дышится намного легче. А с Бель на соседнем сиденье мне начинает казаться, что моя жизнь не такое уж и дерьмо.
Не хотел ее напугать, поэтому приехал в трейлер, когда она должна была быть на школьном балу. Думал, соберу свои вещи и свалю, пока она не пришла. Но она пришла. И, черт, эта девчонка не испугалась. После всего, что она во мне увидела, после всего, что я натворил, Бель обняла меня. И я охренел. Расклеился. Какая-то часть меня надеялась, что она сама не захочет меня видеть после того, что я сделал с Леннардом. Что она пошлет меня к черту или даже натравит копов. Это было бы разумно. И так было бы намного проще. Но вместо этого первое, что она сделала, – обняла меня. Черт. Обняла.
Я дал слабину. Должен был отпустить. Для ее же безопасности. Но не смог. Я даже не был пьян, но позволил своему члену управлять мной. И дело не в том, что у меня давно никого не было. Здесь что-то еще. Я просто хотел ее. Именно ее. Только ее. И это было нереально.
Возможно, я надеялся, что меня отпустит, как только мы переспим. Так было бы легче оставить ее. Но, черт возьми, стало только хуже. Я захотел ее больше. Захотел ее всю.
Придя в себя, я снова попытался, правда попытался оттолкнуть ее. Пытался хоть раз в своей гребаной жизни поступить правильно. Да, сделал бы больно ей и себе, но так было необходимо. Головой я это понимал. А всеми остальными частями тела, видимо, – нет.
Когда она стояла в том трейлере, заплаканная и в этом своем платье цыплячьего цвета, я не мог отойти от нее. Меня всего ломало, пока я не прикоснулся к ней. И я не мог перестать.
Все те дни, что я провел без нее, были отстойными. Пустыми. Ее отсутствие давило. В той квартирке, не более тесной, чем ее трейлер, я не мог найти себе места. Я не имел возможности поговорить с Бель. Не мог увидеть. Не мог узнать, в безопасности ли она, в порядке ли. Думал постоянно, что она сейчас делает. Достают ли ее копы из-за того, что я сделал с Леннардом? Может, она снова плачет, и ее некому успокоить? Хотя нет, вряд ли, ведь она плачет только из-за меня. А раз меня не было с ней, то, уверен, она и не плакала.
Но видеть, как она отдаляется от меня по обочине… Сам не понимаю, какого черта, но я не выдержал. Я весь горел, все внутри меня кричало, что это неправильно. Что так не должно быть. Что я не могу позволить ей уйти. Хотелось ударить себя за то, что отпускаю ее, и одновременно за то, что позволяю девчонке так влиять на меня. Со мной такого никогда не было. Единственное, о чем я заботился больше, чем о себе, – это семья. А теперь эта заноза сопит на пассажирском сиденье, а я думаю лишь о том, что надо укрыть ее чем-то, чтобы не замерзла.
