– Ничего, бывает, – ответствовал тот, уже благожелательно взглядывая на девочку. – Веселье – не грех… А вы, я смотрю, уже подружились с моим приятелем. Да, Рекс?
– Все в порядке, Фирмос, – кивнул лис, до сих пор хранивший вежливое молчание. – Мы придем к Фиве ко времени. Поговорим.
– А это правильно! Пр-ра-авильно… – зарокотал ворон. – А я уж по делам, по делам… Еще столько всего успеть… Кр-рах!
Он сорвался с ветки и мигом исчез за кронами.
Саша провожала его взглядом, возвращаясь мыслями к беседе, прерванной появлением птицы. Над лесом висело белое облако – кучерявое, как взбитая перина. И девочке вдруг показалось, что оно всё покрыто диковинными письменами, повествующими о судьбах Мира. Только разглядеть их никак не получалось. Сморгнув, она повернулась к лису:
– Руфин, расскажи мне про ваш праздник. Как он проходит и кто накрывает на стол?
Лис посмотрел на девочку и чуть лукаво усмехнулся в усы:
– Ты хочешь узнать про торжество или ты просто хочешь есть? Это вещи совершенно разные. Потому что еда не предусмотрена не только во время ритуального хоровода, но и вообще всякий приём пищи для участвующих прекращается как минимум с утра, предшествующего праздничной ночи, а то и раньше. Иначе они не смогут парить.
– Не смогут что?.. Это праздник для птиц?
– Почему же только для птиц. Вовсе нет. Для всех… допущенных.
– Допущенных? – заволновалась Саша. – А меня туда пустят? Это кто решает?
– Для тебя это может решить только Фива. А тех, кто здесь живёт, специально приглашать не надо. Это само собою разумеется.
Голод же твой, хоть частично, я постараюсь утолить, – продолжал лис, – только не сейчас. Пока тебе придётся потерпеть.
– А сам праздник когда? Ты сказал, ночью?
– Конечно, ночью. Только не этой, а следующей. Так что впереди ещё целый день. Знаешь, – лис задумчиво изучал кончик собственного хвоста, – наверное, лучше завтра ты постепенно всё узнаешь – это будет правильнее. Если, конечно…
– Что если?
– Надеюсь, всё будет хорошо. Пора…
Солнце скрылось за деревьями. Дневной свет начал уступать место сумеркам.
Лис решительно встал, потянулся и направился вглубь леса, где вечерний полумрак, казалось, сгущался на глазах. Александра следовала за ним безо всякого опасения – ночь в лесу уже не пугала её. И, примеряя свой шаг к неспешной плавной походке лиса, болтала на ходу:
– Руфин, ты, наверное, любишь ночь больше, чем день?
– Почему ты так решила?
– Ну, ведь лисы же по ночам охотятся…
– А кто тебе сказал, что охота – это любимое моё занятие? Конечно, мне приходится это делать, чтобы жить. Но азарта я не испытываю.
– А я, пожалуй, больше всего вечер люблю, когда солнышко садится – вот как сейчас.
– Я тоже… – лис на ходу искоса глянул на Сашу. – А мне казалось, человеки не очень-то любят сумерки…
– Почему?
– Ну… сумерки – это такое особое состояние суток, когда умирает день и приходит ночь. Для души, которая созерцает эту смерть дня, происходит… м-м… репетиция, или иллюстрация – опыт того, как это будет когда-то.
Вот только что предметы, пусть слабо освещённые, но имели свои чёткие очертания… Постепенно размываются их границы, и сами они как бы меняют сущность, становясь почти нереальными. Их уже надо угадывать, домысливать.
И сама мысль замедляется, становится осторожной и вдумчивой. Устремлена она больше внутрь, чем наружу, замыкаясь и отгораживаясь от наступающей тьмы. Репетиция смерти. Каждый день. Это тяжело для души, и человек старается заглушить, стереть этот миг окончательного перехода дня в ночь. Он зажигает светильники загодя, чтобы не видеть, не ощущать и – не думать.
И только те, кто не боятся, кто принимают неизбежность ухода, зная, что завтра будет новый день, даже если это «завтра» наступит не сразу, не мигом, но обязательно, неизбежно будет, если они сами этого захотят – те любят сумерки. Это время смелых.
Речь Руфина текла, как песня. И Александра не заметила, как они очутились в таком густом лесу, что продираться меж деревьями и кустами можно было только вслед за лисом, который следовал по каким-то только ему заметным приметам, да и то с трудом, так как девочка была всё ж гораздо выше ростом, чем лис. А на её уровне ветви смыкались так плотно, будто старались преградить ей путь к заветному месту.
Трудности пути усиливались ещё и тем, что «лисья тропа» стала как будто взбираться вверх. Когда Саша окончательно выдохлась и ей хотелось только одного – сесть и передохнуть хоть немного, деревья неожиданно расступились, открыв вход в узкую глубокую расщелину. Вверху блеснул клин глубокого вечернего неба. А на его фоне резко выделялись тёмные силуэты громадных птиц, похожих на орлов, сидевших по краям.
– Кто это, Руфин? – шепнула Саша, невольно останавливаясь.
Лис не ответил, но поднял морду вверх и пристально глядел на птиц. Саше показалось, что тот ведёт с ними безмолвную беседу. При этом в воздухе ощущалось такое напряжение, будто пришедшие стояли под линией высоковольтных проводов. И вдруг – напряжение спало, всё как-то расслабилось.
