Вернувшись в комнату, я умылся, почистил зубы. Из зеркала на меня смотрел образцовый советский мальчик, никто бы не догадался, что вчера он едва не стал позором школы и своих родителей. Повезло, подфартило, пронесло… Но всё еще может обернуться катастрофой, если Серый и Корень вспомнят про меня! Жаль нет волшебной палочки, я бы, махнув ею, приказал: «Хочу оказаться во вчерашнем дне. Немедленно!» И вот я снова выхожу из Дома пионеров в холодный вечерний мрак, любуюсь на свежий плакат «Да здравствует Ленинский комсомол – верный помощник партии!» и направляюсь домой другим путем, мимо «Новатора», вдоль кирпичной стены Казанки, заглядываю к Кузе, и он рассказывает мне про очередное чудачество нашего тренера Тачанкина… Несколько мгновений я выжидаю, словно эта глупая мечта про волшебную палочку может воплотиться, но жизнь не сказка и чудес не бывает…
По радио заканчивалась «Пионерская зорька». Актер, прикидываясь роботом, докладывал скрипучим механическим басом о трудовых подвигах юного поколения, которому предстоит жить при коммунизме:
– …в Соликамске Пермского края первое место по сбору металлолома заняли ученики второй школы, шесть тонн бесхозного железа благодаря их инициативе пойдут в переплавку, чтобы на поля вышли новые тракторы и комбайны…
Под песню «Гайдар шагает впереди…» я позавтракал. Как обычно, разрезал вдоль булку за семь копеек, намазал маслом, посыпал сахаром, сложил половинки и съел, запивая сладким чаем. Экономная Лида заваривает сразу на два дня, но все равно выходит гораздо крепче и ароматнее, чем в школьном буфете. Воропай называет тамошний напиток «мочой молодого поросенка». Затем я сделал такой же бутерброд для Сталина и налил в майонезную банку чаю, собрал портфель, на всякий случай спрятал «Сезанна» подальше в стол, а то вредитель Сашка вернется с пятидневки, увидит и нарисует там какую-нибудь каля-маляку. Как я тогда покажусь на глаза святому человеку Павлу Назаровичу?
Одевшись и взяв со стола двугривенный, оставленный мне Лидой на усиленное питание, я вышел на волю, захлопнув дверь, спрятал ключи в кочанах и двинулся на третий этаж. Со стороны это выглядело так, будто я несу мочу на анализ. До чердака удалось добраться беспрепятственно: общежитие вымерло, народ работает, учится или отсыпается после ночной смены. Слава богу, у нас в СССР нет безработицы, как в Америке, а то по Москве даже днем было бы не протолкаться!
Чердак пронизывали пыльные полосы света, проникавшие сквозь окна-будочки на крыше. Но моего друга на месте не оказалось, матрас пустовал, и о том, что здесь кто-то ночевал, говорили только свежие окурки в жестянке да пустая бутылка из-под клопомора. Бедный дядя Витя, чем он будет поправлять здоровье?! Я был вынужден съесть сталинскую пайку и выпить чай, впрочем, сделал это с удовольствием, так как вчера сильно понервничал, и мой организм ослаб, требуя теперь усиленного питания, как спортсмен-олимпиец.
…На улице было холодно, все-таки 1 ноября. Сверху падали редкие белые пушинки и тут же таяли на ладони, превращаясь в капельки воды. Я открыл рот и поймал на язык снежинку, почувствовав холодный укол. Балакиревский переулок ожил, мимо прогрохотал, вывернув из заводских ворот, длинный серебристый рефрижератор, наверное, повез пачки свежего маргарина на базу, откуда их распределят по магазинам. Завтра суббота, страна будет отдыхать, в позапрошлом году партия и правительство подарили трудовым массам второй выходной день, а мы, несчастные дети, как наказанные, потащимся учиться. Несправедливо! Разве дети не народ?
Я шел неторопливо, зная, что времени достаточно, а до школы рукой подать. Раньше, в наивную пору, путь казался бесконечно длинным, портфель тяжелым, а каждая лужа заслуживала глубокого исследования. Теперь этого расстояния я просто не замечаю, как Гулливер, перешагивающий улицы и реки. Из переулков в страну знаний спешили мученики разных возрастов. Мелюзгу сопровождали бабушки, похожие на наседок, оберегающих своих тонкошеих цыплят. Пацаны и девчонки постарше шагали, распахнув пальто, чтобы виден был алый галстук. Мои сверстники, наоборот, только у ворот доставали из кармана мятый пионерский шелк и повязывали привычным движением вокруг шеи: иначе в школу не пустят. Рослые старшеклассники стеснялись своей кургузой формы и обтрепанных портфельчиков, на их лицах была тоска зрелых людей, вынужденных, едва втиснув коленки в парту, заниматься всякой ерундой.
