– Откуда ты слова-то такие знаешь? – остолбенел сосед.
– Кино по телевизору показывали.
– Какое?
– «Воскресение».
– Ах вот оно как!
Странные люди! Сначала крутят в детское время по телику фильм про девушку Катюшу Маслову, соблазненную молодым князем Нехлюдовым и угодившую в результате в дом терпимости, где ее нещадно эксплуатировали богатые клиенты, но бедняжка была вынуждена терпеть (отсюда и название) приставания разных там пьяных купцов, одного из них она по ошибке отравила. Когда приговоренную к каторге несчастную Маслову уводили из зала суда, она истошным голосом закричала: «Не виноватая я! Не виноватая я!» Лида в этом месте даже всплакнула, а Тимофеич, пряча влажные глаза, буркнул, мол, нечего с барчуками вожжаться – целей будешь. После революции необходимость в таких заведениях отпала, так как девушки и женщины, став полноценными членами общества, могли зарабатывать себе на жизнь вполне приличным трудом, даже содержать престарелых родителей и пьющих мужей вроде дяди Вити Петрыкина. Теперь в этом доме общежитие, где поселилась моя одноклассница Надька Каргалина. Она прибыла к нам из Кустаная, ее мамаша пишет кандидатскую, поэтому им дали там комнату. Нельзя сказать, что я сильно заинтересовался новой одноклассницей, но в сердце у меня после переезда Шуры появилась какая-то сосущая пустота, и ее следовало скорее кем-нибудь заполнить, я стал поглядывать на новенькую. А что – симпотная! Как-то вечером Воропай, Калгаш, Виноград и я пошли прогуляться по окрестностям, как говорится, на людей посмотреть и себя показать. Когда мы проходили мимо пятиэтажного кирпичного дома с черной вывеской «Общежитие Московского областного педагогического института имени Н. К. Крупской», Виноград показал на окно под самой крышей и сообщил, хитренько глянув на меня, мол, там твоя Надька живет, и предложил слазить по пожарной лестнице – посмотреть, чем она там занимается.
– Почему это Каргалина моя?
– Ну не моя же.
– И не моя… – ухмыльнулся Калгаш.
– Интересно, а что она сейчас делает? – закатил глаза Воропай.
– Можно посмотреть, – усмехнулся Колька.
– Туда не долезешь, – засомневался я.
– Ха-ха! Хиляк! А ну, подсадите меня! – потребовал он.
Виноград легко подтянулся, как на турнике, быстро, точно моряк по веревочной лестнице, вскарабкался вверх, затем, держась за металлическую боковину, рискованно отклонился влево, заглянул в окно и сразу же отпрянул, вскрикнув:
– Мать моя женщина!
– Ну что там, что? – взволнованно допрашивали мы верхолаза, когда он ловко спустился вниз.
– Звездец! Сами посмотрите!
– Голая, что ли?
– Не то слово!
– Надька или мамаша?
– О-о! Лезьте – увидите!
Вслед за ним поочередно вверх вскарабкались Серега и Андрюха. Оба, вернувшись, закатывали глаза, мотали головами, хватались за сердце.
– Я балдею… Я рожаю… Я охреневаю…
– Ну, расскажите, пацаны, расскажите! Жалко вам, что ли! – изнывал я от жгучего неведения.
– А самому-то слабо?
– Высоты боюсь… – пробормотал я, заранее чувствуя в теле дрожащую слабость.
– Все боятся. А как ты в армии с парашютом будешь прыгать, чмо болотное? – презрительно сплюнул Виноград. – Надо тренироваться!
– Надо…
Они втроем схватили меня под коленки, подняли так высоко, что мне даже подтягиваться не пришлось, я просто сел за первую перекладину, переборол первый испуг, а потом, борясь с нарастающим ужасом и стараясь не смотреть вниз, медленно пополз вверх, намертво хватаясь пальцами за ледяные железные прутки. Неимоверным усилием воли добравшись до пятого этажа, я перевел дух, а потом, судорожно вцепившись в ребристую боковину, стал, превозмогая страх высоты, медленно отклоняться влево, чтобы заглянуть в окно. Сначала мои глаза оказались на уровне карниза, усеянного белесым голубиным пометом – ничего не видно. Тогда я, изнывая от смертельного безрассудства, поднялся еще на одну ступеньку…
В небольшой комнате с бежевыми крашеными стенами, скудной казенной мебелью и облезлой этажеркой, забитой книгами, под низким оранжевым абажуром за круглым обеденным столом сидели Надька и ее очкастая муттер в бигуди. Перед ними на толстой книге стоял алюминиевый чайник, а на клеенке две красивые синие чашки в горошек и вазочка с маковыми сушками. Они занимались! Дочь склонилась над тонкой ученической тетрадкой за две копейки, а мать над толстой общей в ледериновом переплете – за 44 копейки. Обе были одеты в пегие байковые халатики. Вот и вся невидаль!
«Обманули, гады! Сговорились, понтярщики!» – слишком поздно догадался я, с укоризной глянул вниз на вероломных друзей и обомлел, поняв, как высоко забрался.
От страха закружилась голова и накатил парализующий ужас, я вцепился в лестницу с такой силой, что, казалось, сросся с ней, а мое тело словно очугунело. На землю я больше не смотрел.
– Спускайся! – крикнули снизу.
