Где-то в переулках затарахтел мотоцикл с коляской, на таком по вечерам милиция объезжала наш микрорайон. Ребята сперва махали мне руками, потом стали орать, наконец свистеть, заложив в рот пальцы. Но меня как приварили к металлической лестнице. Это был непреодолимый столбняк. Вдруг окно Каргалиных с треском распахнулось, чуть не задев меня рамой. Сначала, вывалив на подоконник обильную грудь, выглянула мамаша, привлеченная непонятным уличным шумом. Она долго озиралась по сторонам, пока заметила меня, а когда увидела, завизжала:
– Ой, там кто-то к нам лезет! – и исчезла.
Немного погодя осторожно высунулась моя одноклассница со скалкой в руке. Чтобы разобрать в темноте, кто же висит на пожарной лестнице, Надька легла на карниз, рискованно свесившись наружу, и мы оказались почти лицом к лицу.
– Полуяков? – изумилась она и отпрянула, опуская орудие убийства. – Ты что тут делаешь, негодяй? Подглядываешь?
– М-м-а… – промычал я, так как очугунение достигло уже языка.
– Надь, не психуй! Это он на спор! Просто так! Тренировка! – закричали снизу мои вероломные друзья, сообразив, в какую историю меня втравили. – Не пугай Юрку, он высоты боится. Сорвется – будешь отвечать!
– Ой! Дураки ненормальные! – взвыла Каргалина и скрылась, а в окне снова появилась мамаша, успевшая снять бигуди, она впилась безумными глазами в мое лицо:
– Вот ты какой, значит, Полуяков! Запомню теперь! Уберите его немедленно! Я милицию вызову! Мы все про вас узнаем! Считаю до трех!
Виноград одним духом вскарабкался наверх, а потом долго возвращал меня на землю. Крутясь, точно паук вокруг парализованной мухи, он буквально отрывал мои руки от поперечин, переставлял мои ноги со ступеньки на ступеньку, шаг за шагом приближая меня к спасению. Все это время Каргалина-старшая сверху обещала нам суд общественности и колонию для малолетних преступников. Голос у нее оказался громкий и визгливый. Прохожие, услышав вопли, останавливались, вертели головами, интересуясь странным происшествием.
Отцепившись от последней перекладины, я рухнул на руки жестоких друзей, они ловко подхватили мое измученное тело и понесли прочь. Все-таки на физкультуре нас научили страховать товарища, если тот вдруг сорвется с турника или с колец. До дома им пришлось волочить меня на себе, мои ноги стали ватными и подгибались.
На следующий день во время перемены Каргалина решительно подошла ко мне и, сверля своими дотошными серыми глазами, спросила:
– Полуяков, зачем ты к нам лез?
– На спор.
– Врешь! Ты лез подглядывать!
– У вас там ничего интересного.
– Ага, сознался! Теперь я тебя буду презирать!
Удивительно: услышав это нелепое словосочетание «буду презирать», я понял, что Надька – просто дура, и потерял к ней всякий интерес, да и про случай вскоре подзабыл. Но сегодня после занятий я в вестибюле нос к носу столкнулся с Каргалиной-старшей, ее вызвали в школу, так как дочь надерзила учительнице домоводства Марии Николаевне, заявив, что не собирается тратить время на разные бабские глупости вроде штопки грязных мужских носков, так как готовит себя к большой науке. Мамаша была в старомодном пальто с мерлушковым воротником и шляпке с вуалью… Она погрозила мне длинным пальцем, прошипев:
– Не приближайся к моей дочери! Я этого так не оставлю!
Да и черт с ней! Очень нужно… Надька мне почти не нравилась, просто после того, как Шура Казакова переехала в Измайлово, я стал одинок и неприкаян. Правда, у меня осталась Ирма Комолова, с ней я познакомился этим летом в пионерском лагере, проканителился целую смену, но так и не решился подойти, стеснялся, а после прощального костра она написала на моем галстуке: «Будь смелее!» Ну почему я не наглый, как Вовка Соловьев! Впредь буду смелее. Я всё понял! Но до лета, до новой встречи с Ирмой еще целых шесть месяцев. А если не ждать? У меня есть ее адрес. Можно поехать к ней и караулить у подъезда. То-то она обрадуется! А если нет? Если посмотрит с холодным недоумением:
– Ты что здесь делаешь?
– Тебя жду.
– Зачем?
– Н ты же сама просила меня быть смелее! Вот я и…
– Юра, это была шутка. Ты разве не понял?
…Я прошел мимо «борделя», старясь не смотреть на каргалинское окно. Если живы старушки, работавшие при царе в этом заведении (им теперь семьдесят), они, наверное, тоже, когда бредут в булочную или за пенсией, стараются не смотреть на дом, где им приходилось терпеть разные ужасы, о которых можно приблизительно догадаться, разглядывая рисунки в городских туалетах.
На улице было немноголюдно, основной поток трудящихся схлынул примерно в половине седьмого. Попадались одинокие хозяйки. Зайдя после работы в магазины, они теперь спешили домой с тяжелыми сумками, набитыми провизией. Все советские женщины носят с собой в ридикюлях пару авосек на случай, если по дороге встретятся дефициты, а это непредсказуемо. С Лидой в этом смысле ходить по улице – сплошное мучение: завидев любое скопление народа у магазина, она делает охотничью стойку, определяет меня в конец очереди и бежит выяснять, что дают и сколько в одни руки.
