Слева от входа висел наш стенд «Гайдаровцы», заботливо принесенный с четвертого этажа и прикрепленный к стене… Ожидание затягивалось, Витька Расходенков уже начал от безделья плеваться жеваной промокашкой через стеклянную трубочку, а Галушкина успела настучать учебником по голове Калгашникову: Андрюха ей нравился. Ванзевей подсел за стол третьим к Обиход и Коротковой, а выпендрежник Соловьев развлекался с надувной жвачкой, сначала в его толстых губах появлялся розовый пузырь размером со сливу, потом он постепенно увеличивался, а достигнув величины дыньки «колхозницы», оглушительно лопался. Вот тут-то и вошла Осотина.
Она, как сейчас помню, была одета в серую твидовую юбку чуть ниже колен, голубенькую трикотажную кофточку с выработкой по вороту, из выреза выглядывал кружевной воротник белой блузки, а из рукава – краешек носового платка. С тех пор чередовались только цвета юбок, кофточек и вязь кружев, но стиль не менялся. Лишь однажды, ненадолго, у нее появились розовый мохеровый свитер с большим воротником, вельветовый жакет с удивленными плечами, клетчатая «шотландка», а главное – новая прическа, примерно такую же делает себе Лида, когда до нее снова доходят слухи о неугомонной Тамаре Саидовне из планового отдела, охмуряющей Тимофеича. Отец каждый раз дает честное партийное, что все это наветы, а маман кивает и не верит.
В ту пору в глазах нашей учительницы замелькало веселое отчаяние. Отправленный в гастроном после уроков, я видел, как на Бакунинской, в скверике под набухшими тополями, ее встречал усатый гражданин в импортной шляпе с узкими полями и длинном светлом плаще, перетянутом поясом. Ухажер протянул Ирине Анатольевне букетик ландышей, она понюхала, улыбнулась, сделала какой-то совсем девчоночий книксен, а потом двумя пальцами сняла с его плеча липкую лузгу от лопнувшей почки, и они пошли в сторону Гаврикова переулка. Не под ручку, как ходят супруги, не обнявшись, как гуляют влюбленные, а просто касаясь друг друга плечами и никуда не торопясь.
Вскоре, затаившись в фонде, я услышал разговор, многое мне объяснивший.
– Нет, нет, нет… – говорила Осотина, – у него жена, у него ребенок. Это невозможно. Я не могу разрушать семью…
– Ирочка, ты совершаешь огромную ошибку! – возражала Свекольская. – Он же тебя любит! Без памяти!!
– С чего ты взяла?
– Я видела его глаза. Мне достаточно.
– Ну и что? Чепуха! Мерехлюндия! Реникса! Нет, все это надо заканчивать, немедленно, пока я не сошла с ума и не натворила глупостей.
Вскоре она появилась на уроке одетая как прежде, а в покрасневших глазах залегла тоска.
…Итак, Ирина Анатольевна вошла в кабинет, мы встали, по привычке ища руками откидывающиеся крышки парт, но их теперь не было и в помине. Она безнадежно махнула рукой, разрешая нам сесть, потом долго смотрела на нас, узнала меня, чуть улыбнулась и сказала:
– Здравствуйте, ребята, я ваш классный руководитель, буду также вести у вас русский язык и литературу. Зовут меня Ирина Анатольевна Осотина. Впрочем, вы знаете, многие ходили ко мне в библиотеку. Надеюсь, мы подружимся. А теперь давайте знакомиться!
Русичка раскрыла журнал на странице со списком класса и начала перекличку. Отчетливо, не ошибаясь, произносила имя и фамилию, названный вставал, и она смотрела на него с дружелюбным интересом. Когда подошла моя очередь, Ирина Анатольевна кивнула и незаметно мне подмигнула, как старому знакомому, – у меня на душе расцвели гладиолусы.
Потом всезнающий Соловьев сказал, что классной руководительницей и словесницей у нас должна была стать Морковка, но ее назначили директором, и она решила поделиться нагрузкой с Осотиной. Та сопротивлялась, объясняла, что у нее болеет мама, она еще не оправилась после развода и только что выпустила десятый класс, где были не только отличники, вроде ее любимого Вани Пригарина, но и оболтусы, требовавшие индивидуальных занятий. Возражения отмели, тогда она подала заявление об уходе по собственному желанию. Урезонивали ее всем коллективом, уговорить удалось только в последний момент не без помощи Павла Назаровича, он когда-то брал ее на работу после института, и с его мнением она считалась…
Как-то в одном из откровенных разговоров Ирина Анатольевна призналась:
– А знаешь, мой юный друг, когда хотелось все бросить и уйти, я задумалась: чего мне будет не хватать? Нонны, Лены, старого ловеласа Карамельника, школьного сада с тропинкой к Павлу Назаровичу, этого дурацкого Горького с Соколом на макушке и… тебя, Юра…
– Меня?!
– Да, твоего взгляда, когда ты выходишь из фонда с новой книгой.
– А какой у меня взгляд?
– Как бы тебе объяснить… Он полон счастливого предчувствия новизны… Ах, как это быстро заканчивается! Поверь мне…
– Полуяк, канай к нам! – поманил рукой Сталин. – Не бойся, тут все свои.
– Мы не кусаемся! – осклабился Серый.
– Ни-ни… Он знает! – гоготнул Корень.
Я подошел. От пацанов пахло вином и куревом. На Сашке были старенькое пегое пальто с поднятым воротником и серый в рубчик кепарь, заломленный так, как умеет заламывать только шпана. Одноклассник хлопнул меня по плечу.
