Дома, как и следовало ожидать, никого: родители еще не вернулись, а брата Сашку законопатили на пятидневку, чтобы отдохнуть от его внутрисемейного вредительства. Однако следовало торопиться: в 19.55 начнется футбол по телевизору, а это для Тимофеича святое, и он будет на месте перед экраном – кровь из носу! Ходики на стене показывали 19.34. Мне кажется, если на Разгуляе приземлятся марсиане, отец сначала досмотрит матч и только потом пойдет взглянуть на инопланетян, да еще по пути выпьет кружечку жигулевского без очереди, так как все ринутся глазеть на пришельцев.
Кстати, после пива в животе у меня заурчало. Я достал из холодильника, тарахтящего, как испуганный ежик, сырую сардельку и жадно съел вместе с кожурой. Почему-то считается, что из-за неотваренных сосисок и сарделек в кишках заводятся червяки. Чепуха на постном масле! Не насытившись, я отломил горбушку от свежей ковриги, посолил и тоже слопал. Лида за это меня всегда ругает:
– Неужели трудно ножом отрезать? Зачем корку-то обдирать? Хлеб так быстрей черствеет.
– Так он же «обдирный».
– Выкрутился! Он так называется не поэтому.
– А почему?
– Потому что его пекут из обдирной муки.
– Интересно посмотреть, как муку обдирают.
– Да не муку, а зерно!
– Зачем?
– Технология такая. Больше ничего не знаю. Я училась на жиромолочном отделении.
– А зачем ты вообще пошла в пищевой техникум?
– Я хотела в библиотечный, – вздохнула Лида. – Но бабушка Маня уговорила, сказала, если снова война, по крайней мере голодать не будем.
Жуя, я внимательно огляделся: в безлюдной комнате есть что-то музейное, так и хочется перетянуть стулья веревочкой.
– Встань сейчас же, мальчик, тут нельзя, тут сидел Лев Николаевич! – зашипела смотрительница на Витьку Расходенкова, когда он плюхнулся в кожаное кресло классика.
Мы ходили в музей Толстого на Кропоткинской, недалеко от открытого бассейна «Москва», над которым зимой всегда стоит густое облако пара. Сразу видно, писатель был зажиточный – дом большой, желтый, с колоннами. Внутри пахнет стариной. Там нас заставили надеть поверх обуви большие войлочные тапки с завязками. В них здорово кататься по навощенному паркету: разбежался и скользишь, как по льду. Гук слишком разогнался, его вынесло в коридор, и он сосчитал копчиком все ступеньки лестницы, вызвав ужас и смятение у музейных бабушек, но Ирина Анатольевна, учившаяся когда-то в мединституте, пощупала ему поясницу, заставила присесть и констатировала:
– Жить будешь, но оценку за поведение в четверти снижу.
Любознательный Чук спросил у экскурсоводши, почему на картине Толстой стоит босой.
– Чтобы быть ближе к народу, – ответила она.
– Отдал бы все, что есть, бедным, тогда бы и разуваться не пришлось, – буркнул справедливый Калгаш.
– Лев Николаевич был сыном своего класса! – загадочно объяснила экскурсоводша. – Но он построил в Ясной Поляне школу для крестьянских детей и отказался от гонораров.
– Огорчив жену, – тихо добавила Осотина, тонко усмехнувшись.
Мы ходили по музею, разглядывали старинные экспонаты, мебель, посуду, книги, бронзовые фигурки… Из каждого угла на нас хмуро смотрел Толстой, похожий на Ивана Сусанина, что вышел из леса, уничтожив интервентов. Мы склонялись над витринами, безуспешно пытаясь прочесть толстовские рукописи с наползающими друг на друга, словно слипшимися, строчками, разглядывали смешные рисунки на полях.
– Лев Николаевич не всегда наутро мог разобрать то, что написал накануне. Ему помогала Софья Андреевна… – сообщила экскурсоводша.
– Выходит, я у тебя, Леша, вместо Софьи Андреевны, – сказала Ирина Анатольевна Ванзевею, знаменитому своим чудовищным почерком.
Потом мы долго не могли найти Расходенкова, спрятавшегося в камин, загороженный ширмой, а когда обнаружили, ему была обещана двойка по поведению.
– Ребята, а из вас кто-нибудь мечтает стать писателем?
Никто не ответил, я сначала хотел сознаться, но промолчал, потому что выпендрежник Соловьев тут же ввернул бы какую-нибудь шуточку, а Шура благосклонно кивнула бы. Ирина Анатольевна знала мою тайну, но не выдала.
Когда уходили, я вдруг подумал, что здесь можно было бы устроить общежитие семей эдак на двадцать. У нас ведь тоже дом старинный, потолки даже повыше. Чтобы убить здоровую синюю муху, севшую на лепнину вокруг люстры, нужна стремянка. Когда Тимофеич меняет в плафоне перегоревшую лампочку, он ставит на обеденный стол тумбочку, а на нее табуретку, и мы все придерживаем шатающуюся мебель, чтобы пирамида не рухнула. А вот бедному наладчику Чижову, чтобы удавиться, хватило одного стула, на третьем этаже, где при царе обитала прислуга, потолки гораздо ниже.
Подоконники в нашей комнате широкие, глубокие, беломраморные, с серыми и рыжими прожилками. В детстве, когда здесь еще жили Коровяковы, мы развлекались так: впятером (я, Мишка, Петька, его сестра Ленка и Шарман) прятались в оконную нишу, задергивали шторы и затаивались, а взрослые притворно-озабоченными голосами спрашивали друг у друга:
– Вы не видели этих сорванцов?
– Нет.
– Они здесь играли и куда-то запропастились.
– А под столом смотрели?
