Шурин двор от Пищекомбината отделяет высокая кирпичная стена, она была здесь всегда, сколько себя помню. Справа чернеет сирень, даже не верилось, что эта неряшливая гора пожухлой листвы в мае вскипала белыми и лиловыми гроздьями, ошарашивая густым ароматом. Дальний угол зарос «кислицей» – так мы в детстве называли высокие кусты с большими листьями и полыми крапчатыми стеблями. Но в пятом классе у нас появился новый предмет – ботаника. Когда новая училка представилась: мол, меня зовут Олимпиада Владимировна, класс дружно хрюкнул, сдерживая приступ веселья, но потом привыкли. Она показывала нам засушенные веточки из гербария, а мы хором узнавали ромашку, василек, подорожник, мать-и-мачеху, клевер, а к следующему уроку получили задание принести в школу растения, имена которых не знаем, чтобы вместе определить названия и полезные свойства. Шура добыла кустик с листочками, напоминающими морковную ботву, а цветы, собранные в кисть, были точь-в-точь как маленькие пуговки, обтянутые желтой материей.
– Пижма! – с ходу разобралась учительница.
Калгаш предъявил растение наподобие укропа, но с белыми, пенистыми соцветиями.
– Тысячелистник.
Дина Гапоненко протянула веточку с золотистыми лепестками.
– Зверобой продырявленный.
– Почему продырявленный? – растерялась отличница. – Я старалась получше выбрать.
– Ты не виновата. Просто он так называется. Помогает от печени.
Хитрый Виноград притащил давно отцветший стебель с косматыми семенами, но ботаничка, не задумываясь, определила:
– Кипрей, или иван-чай.
Честно говоря, я вообще забыл про задание и только возле школы, увидев Дину с растением в кульке, вспомнил. Времени не оставалось, я метнулся в Шурин двор и оторвал верхушку кислицы, увенчанную небольшой метелкой.
– Ну а у тебя, мальчик, что? – Олимпиада Владимировна еще не помнила всех нас по именам и фамилиям.
– Вот…
– А это еще что такое? – Она поднесла обломок с листьями почти вплотную к толстым стеклам очков. – Ты где это взял?
– Во дворе, – ответил я.
– В каком?
– Оно везде растет.
– Везде? Странно. На кустарник не похоже, листья сердцевидные, стебель полый с межузельными утолщениями…
– Он еще кисленький, – добавил я.
– Кисленький? Неизвестные травки, дети, в рот лучше не брать. Мало ли что… Хорошо, я выясню…
Биология у нас была только по пятницам, ждать пришлось целую неделю. Олимпиада Владимировна начала урок с того, что объяснила: сразу она не разобралась из-за того, что принесенное мной растение в Москве – гостья, оно завезено с Дальнего Востока и называется сахалинский горец, или гречиха. Да-да, ближайшая родственница той самой гречке-ядрице, которую мы с молоком едим на завтрак. Японцы используют в пищу молодые побеги горца, режут в салаты, варят кисель, у него приятный, нежно-кислый вкус…
– Молодец, Юра Полуяков! – Она благосклонно посмотрела на меня сквозь толстые очки. – Ставлю тебе пять!
Я повел пацанов в дальний угол Шуриного двора, туда едва доходил свет от незанавешенного кухонного окна. Было видно, как у плиты толкутся хозяйки. Время ужина. В зарослях той самой сахалинской гречихи скрывалась широкая лавка без спинки, притащенная, наверное, с автобусной остановки. Рядом стояла литровая банка с окурками, набухшими в дождевой воде. Из жухлой травы торчали совсем уж поздние грибы с почерневшими ребристыми шляпками. Пахло осенней сыростью и размокшим табаком.
– Не разорутся? – Корень кивнул на оживленное окно.
– Они нас не видят.
– Место – зашибись! – похвалил Серый.
– Годится, – благосклонно кивнул Сталин. – Открывай! Чего резину тянешь, ёпт?
Матросик достал из кармана знакомую финку, подрезал пластмассовую пробку «огнетушителя», поддел ее лезвием и откупорил с негромким хлопком. Тем временем Корень развернул фольгу и своей выкидушкой разделил плавленый сырок на четыре равные части. Серый с бульканьем наполнил Лидину чашку и уважительно протянул Саньку, тот гадливо сморщился и выпил, мучительно ерзая кадыком. Здоровяк показал ножом на расчлененную «Дружбу», но Сталин лишь выдохнул:
– После первой не закусываю.
