Дружки тоже маханули и скосоротились, да так, будто «Солнцедар» принимают вовнутрь лишь под страхом смерти. Настала моя очередь. Не скажу, что был совсем новичком в употреблении спиртных напитков. Недавно, к примеру, Ванзевей угощал нас сладким сливовым вином, привезенным из Пекина, он потихоньку отлил его из семейных запасов. Лешка – китаец. Я не шучу. Его отец, цирковой воздушный акробат, когда-то приехал на гастроли в СССР из Шанхая, влюбился в советскую наездницу, женился и остался у нас навсегда. Оно и понятно, в Китае почти голод, за миску риса вкалывают целый день, а обычный велосипед для них – как для нас черная «Волга» с серебряным оленем на капоте. Ван заливает, будто его папаша работает под куполом без страховки, но мы тоже не лыком шиты: если хорошенько присмотреться, виден тонкий тросик, пристегнутый к поручню, на котором циркачи кувыркаются, как попугаи на жердочке. Мамаша Ванзевея, искусственная блондинка с красивым, но печальным лицом, белым от пудры, постоянно таскается в школу, так как Лешка – неисправимый прогульщик. Она лет пять назад грохнулась с лошади, переломалась и теперь на пенсии. Я не раз наблюдал, как бывшая наездница, тяжело опираясь на палку, ковыляет к кабинету Морковки на первом этаже, стоит перед дверью, обитой черным дерматином, и мелко крестится перед тем, как войти. Отца-китайца я не видел ни разу, он постоянно на гастролях, даже за рубежом, ему некогда воспитывать сына, у него, как сердито заметила Истеричка, в каждом городе по семье. Наверное, поэтому Лешке из сочувствия прощают то, за что другого пацана давно бы исключили из школы. Но, видимо, воздушный акробат хорошо зарабатывает и обеспечивает все свои семьи. У Вана полно разных импортных штучек, он щеголяет в настоящих американских джинсах с ремнем из крокодиловой кожи, а Ритке Обиход подарил на 8 Марта четырехцветную японскую авторучку. Остроумный Ананий Моисеевич зовет Лешку «грехом интернационализма». Учится наш китаёз кое-как, пропускает занятия, но всегда приносит в оправдание справки с печатями. На вид Лешка – слабак, даже от физкультуры освобожден из-за астмы, зато курит как паровоз, вид у пацана дохлый – соплей перешибешь, но ходят слухи, будто отец научил его жуткому восточному приемчику: один незаметный удар, и можно уносить. Чушь, конечно, но проверить никто не решается. Сталину хитрый китаёз сразу же подарил две пачки сигарет «Мальборо», зажигалку с голой девушкой, и они стали корешами.
– Ты пить-то будешь? – раздраженно спросил меня Серый. – Задерживаешь!
– Ага… Но я…
– Не дрейфь, салага, я тебе чуть-чуть плеснул.
От «Солнцедара» разило фруктовой химией, на вкус он оказался едко-сладким и крепким, почти как заводской спирт из манерки Тимофеича. У меня на миг перехватило дыхание, а желудок содрогнулся…
Однажды был такой случай: Лида разогревала на кухне ужин, и отец, как обычно, воспользовался этим, достал из бокового кармана зимнего пальто, висевшего в гардеробе, заветную фляжку, плеснул в фужер, разбавил водой из графина и повернулся, чтобы спрятать остатки в тайник, а тут влетел я, разгоряченный, с улицы, увидел на столе фужер с водой, схватил и, не успев сделать полный глоток, почувствовал во рту жгучую горечь, выплюнул и схватился за горло, его словно запечатало горячим сургучом. Тимофеич, поняв, что стряслось, испугался, заставил меня дышать носом, пообещал, что я теперь буду жить при коммунизме – мороженое по первому же требованию, но при условии: Лиде ни слова! А она как раз вошла в комнату с шипящей сковородой:
– Сынок, почему тебя глаза красные?
– Мячом в живот попали… – соврал я.
– Поаккуратнее надо.
– Верно мать говорит! Смотри, вон Яшину на чемпионате с углового два ребра сломали! – строго предостерег меня Тимофеич и незаметно подмигнул.
Но вот вопрос: два эскимо – это разве коммунизм?
Тошнотворный привкус от «Солнцедара» я срочно заел плавленым сырком, тающим во рту. По телу разлилось приятное тепло, в ушах запели кузнечики, а в голове, закружившейся от легкости, заерзали бедовые мысли и желания.
– Серый, спой! – попросил Сталин, закуривая.
– «Воронок»?
– Нет, «Гроб со смыком».
И «морячок» загнусавил:
