Внезапно за стеной недвусмысленно застонала валькирия. Шуша на секунду замерла и, сама не своя от стыда, нырнула головой под подушку. Как насчёт теоретического трикстероведения у аспирантки Эльсинорского университета, Шуша не знала, но готова была поклясться, что с прикладной дисциплиной она справляется на «отлично».
– Блин, блин, блин… – бормотала Шуша в простынь, пахнувшую какими-то травами. – Ну что же за иллюзия такая проклятая упала, что же за бред эта политкорректность?! Обманули, обманули…
От обиды она и сама постанывала, закусив губу. И было, на что обижаться: весь мир рушился на глазах, всё, чему её учили, оказалось неправдой. Слёзы жгли щёки, она ощущала, что всё ополчилось против неё. Шуша сжала челюсти: перед глазами вдруг встала деревянная кукла с нарисованными глупыми глазами, которую сделал ей дед на день рождения в три года. Кукла сейчас сидела на полочке, в метре от кровати, но в темноте под накрепко закрытыми, опухшими от слёз веками она была как настоящая, и сам её вид бесил Шушу: теперь она тоже казалась ей обманкой, ещё одна обманка, на которую она купилась в своё время. Демонстрацией того, насколько ненастоящими могут быть чувства.
– А? – вскинулась она, ощутив прикосновение, и в мягких лучах рассвета разглядела деда, сидевшего на постели.
– Дурилка картонная. Так ничего и не поняла.
– Ты?… – злобно вскрикнула она, не обращая внимания на его слова.
– Ничего не поняла, говорю. Спи. Извини, другого выхода нет. Он легко улыбнулся, и Шуша, ещё пытаясь что-то возразить, а может, наоборот, всё-таки поплакаться в жилетку и пожаловаться на судьбу, уткнулась носом в зарёванную подушку.
Дед посидел минутку, вздохнул, наблюдая за тяжело дышашей Шушей. Потом чуть взмахнул рукой. В ладони оказалась новая чистая наволочка, и дед, чуть приподняв голову правнучки, подстелил её на подушку так, чтобы щека лежала на сухом. Шуша сразу задышала ровнее.
– Я-то думал… А ты всё, как дитя неразумное… Завтра поговорим, – он погладил её по спине, потом натянул ей на плечи край толстого лоскутного одеяла и вышел из комнаты.
Шуша всхлипнула и снова свернулась клубком.
Открыв, наконец, глаза, Шуша поняла, что более спокойных и счастливых пробуждений у неё в жизни было по пальцам пересчитать.
Сначала она медленно, неторопливо выплывала из длинного сна, в котором они с сокровищем по очереди ныряли в каком-то тёплом заливе, всерьёз демонстрируя друг другу достижения по задерживанию дыхания. Потом, уже ощущая щекой материю наволочки и тёплую тяжесть одеял на теле, она мимолетно подумала, что здесь не существует ни будильников, ни обязанностей, повернулась на другой бок и с наслаждением задремала снова… Мимолётные ветры носили её по миру, где-то, на берегу волшебного моря, ей удалось поймать рыбку, которая превратилась в улыбку сокровища, какие-то замки рушились, чтобы на их обломках выросли деревья, а потом и леса, где-то по миллиметру в год вырастали коралловые острова, а в полутьме джунглей растения рвались к небу со скоростью двадцать сантиметров в час, и она наблюдала за этим со стороны, ощущая тепло одеял и сладкий запах подушек…
В окне всё так же серебрилось небо с тонкой красной полоской восхода над дальним берегом озера. Шуша подняла руку, чтобы посмотреть на часы, потом вспомнила, что вроде бы положила их на полку в изголовье… Потом засмеялась счастливо и, подскочив с кровати, кинулась к ларю, стоявшему в дальнем углу.
Ей было хорошо. Действительно, в кои-то веки, хорошо. Так хорошо, что она готова была танцевать от ощущения свободы. Подобное, наверное, испытывает человек, долго терпевший физическую боль, привыкший к ней и вдруг разом от неё избавившийся.
Избавившийся? Она замерла, склонившись над открытым ларём и зажав в руке уголок только что найденного в нём огромного махрового полотенца. Правильно. Избавившийся. Она больше не чувствовала занозу корабля под сердцем. Она больше не ощущала бесконечной ответственности. Она не ощущала того, к чему привыкла, – веяния крыльев бабочек, роста кораллов, напряжения магмы под Этной, капель «ледяного дождя» над Лабрадором…
Но главное всё-таки – она не чувствовала корабля. Шуша даже представить себе не могла, что она настолько привыкла к его тяжести всего за какие-то пять дней.
И вот теперь всё. Свободна!
Она схватила полотенце и, размахивая им над головой, выскочила из комнаты, пробежала тёмные сени и вырвалась на простор. Впереди, до самого озера, в утреннем тумане, на земле была только хвоя, немного коловшая босые ноги, и редкие кустики.
Бросив на песчаный берег полотенце, она с визгом влетела в тёплую воду. Нырнула вертикально, с открытыми глазами, бешено колотя ногами, чтобы погрузиться. По песчаному дну ползали перловицы. Она подхватывала одну за другой, играя. Моллюски оскорблённо сжимали половинки раковинок, Шуша откидывала их в сторону, хватала следующие… Потом, набрав побольше воздуха в лёгкие, проплыла на спор с самой собой, сколько выдержит. Перед глазами стелились длинные, тонкие колышущиеся слоевища водорослей.
