Наконец, она почувствовала, что замерзает, вернулась к берегу, нащупала ногой дно и, торжествующе вопя, выбежала на песок и закуталась в полотенце.
Как обычно, она не услышала его шагов заранее.
– Ну вот, теперь легче? – улыбающийся мужчина в модной шёлковой рубашке внезапно одёрнул уголок полотенца, на котором она сидела, и присел рядом.
– Да ничего, – она отвела взгляд, не зная, как вести себя после того, что услышала ночью за стенкой.
– Прости меня. Недооценил я, как ты устала. Извини, просто пытался помочь. Тебя сразу надо было спать уложить… Впрочем, ты бы, наверное, ещё больше разозлилась…
Шуша помолчала. Возможно, дед и впрямь был прав. Она вспомнила безумную пробежку по холмам, потом баню, устроенную Матильдой (на секунду она покраснела, вспомнив, как отводила глаза от… от кос феминомилитарофила), потом «прямой эфир» и свои ночные «открытия»… Она действительно очень устала, так устала и задёргалась, что даже не почувствовала избавления от тяжести корабля, когда вошла в двери этого мира. И не сумела понять, что дед пытался сбить накал её нервного напряжения, пытался искренне, хотя не желал действовать насильственно. Но пришлось, и навеянный его магией сон пошёл ей впрок.
– Две недели почти, бедная ты моя, мучилась… Прости меня.
Она почувствовала, что дед протягивает руку, собираясь приобнять её, и чуть отстранилась. Собственная нагота, прикрытая лишь полотенцем, смущала её теперь.
– Деда, не в этом образе, – твёрдо сказала она. Мужчина усмехнулся.
– Ах вот как… – прошептал он. – Ах вот как!
Он вскочил на ноги, неуловимо меняясь, и через секунду перед Шушей стоял бородатый старик в мятой фуфайке вместо модной шёлковой рубашки.
– Ах вот как! А ну-ка, внученька, встала быстро! С ума сошла, что ли, окаянная! Попа голая, губы синие, на себя посмотри! На холодной земле сидишь! Быстро в дом!
Шуша, подхватывая полотенце, бегом понеслась к избе.
– Или мне ещё хворостину достать?! Я могу, могу! – скрипучим голосом кричал с берега дед. – Отстегаю будь здоров! Так прожарю, света белого не взвидишь!
Она рванула на себя дверь и влетела в дом. Потом, уже из чистого озорства, рывком снова приоткрыла её, показывая деду язык, и тут же в притворном детском ужасе захлопнула: киреметь оказался неожиданно рядом, уже на крыльце, снова в своём мужском образе. Мельком заметив в сенях Матильду, она понеслась одеваться.
– Ну хватит уже хиханек! – знакомый голос раздался будто над ухом, и Шуша в комнате, одновременно стряхивая песок со ступней и панически пытаясь разобраться в лямках лифчика, присела от неожиданности.
– Сейчас, сейчас! – прокричала она через дверь, натягивая брюки.
Когда она вошла в закопчённую кухоньку, дед сидел, сложив руки на столе. Матильды в округе не наблюдалось.
– Отдохнула? – сварливо поинтересовался дед. Шуша кивнула.
– Счастлива?
– Ну, почти… – рискнула ответить Шуша.
– Тогда слушай меня.
– Это всё, что ты мне хотел сказать? – пытаясь сбросить наваждение, пробормотала Шуша. – Мне это известно лет с пяти…
– Слушай дальше, наберись чуть-чуть терпения, – ответил киреметь.
