Дарку рассердила Лидкина наглость. Она посмотрела на Орыську (эта Лидка действительно много себе позволяет!) заметила слезу на ее щеке.
— Я оденусь и выйду с тобой, — мягко сказала Орыське.
— Дарка, я тебе говорю — сейчас ужин! — снова резко вмешалась Лидка.
— Так поставь в печь мое молоко, если я не успею вернуться, — уже зло буркнула Дарка.
На тротуаре Орыська легко прикоснулась к Даркиному локтю. Та не отняла руки, и Орыська, осмелев, взяла ее под руку.
— Ну, говори, — первая начала Дарка.
Орыська еще крепче прижалась к Дарке:
— Дарка… Дарка… — Она так взволнована, что ей трудно говорить. Слова ломаются где-то в горле и вылетают беспорядочными звуками.
Дарка подождала с минуту.
— Я слушаю тебя, Орыська…
Она по старой привычке, не думая, сказала «Орыська» и сама вздрогнула от этого слова. Она так давно не называла Орыську по имени! Та стала для нее Подгорской. Орыська, такая чуткая к изменениям в тоне, мигом уловила эту перемену в Даркином голосе.
— Я не могу так жить… когда ты, моя лучшая подруга, сердишься на меня, когда половина класса со мной не разговаривает! Как я могу со всем этим жить?
Дарка прикусила губу.
— Ты очень хорошо знаешь, почему я сержусь на тебя…
Орыська зачастила скороговоркой, с ноткой раскаяния в голосе:
— Знаю… знаю, почему ты не разговариваешь со мной, почему я так одинока в классе… Так мне и надо… Я заслужила такое отношение, но я не хотела никому причинять неприятностей… Дарка, клянусь тебе, чем хочешь… мамой… папой, что я никому не хотела напакостить.
«Комедиантка! — Дарка вспоминает сцену в церкви, когда Орыська заливалась слезами только для того, чтобы обратить на себя внимание. — Такая поклянется чем угодно».
— Я хотела только отличиться в его глазах, — продолжала между тем Орыська, — только за одно это меня можно карать… Ты же видела, как я слушала его и делала все, что он хотел… Боялась: если не послушаюсь, он никогда не взглянет на меня. И не поставит мне «отлично». Я не знала, что Так не надо поступать, я видела, что все в классе отвернулись от меня… но тогда я говорила себе, что это кара… Кара за то, что я увлеклась таким плохим человеком… А он плохой, я даже не знала, что он такой плохой… Как он мог так говорить с тобой… так издеваться над всеми нами? А теперь, когда я поняла, кто он, когда я вижу… что он вовсе не так красив… — она, рыдая, повисла на Даркиной руке, — теперь я не знаю, что отдала бы, только бы вернуть обратно все, чтобы… — на ее рыдания начали обращать внимание прохожие, — чтобы мои подруги вернулись ко мне и ты, Дарка, относилась ко мне так же, как раньше…
— Орыська, перестань плакать… На нас смотрят! Еще полиция привяжется!
Орыська немного успокоилась. Она уже не плакала, только всхлипывала.
— Это еще не все, Дарка, ты еще не все знаешь… Я носила ему на квартиру тетради. И не раз. Он иногда угощал меня чаем. Можешь представить себе, каким это было для меня счастьем. А когда я последний раз отнесла тетради, он…
Дарка внезапно остановилась. Она обхватила Орыськину голову и притянула ее к себе так близко, что их ресницы почти соприкоснулись.
— Не может быть! Орыська, побойся бога, что ты плетешь!
Дарка дрожала. Орыська испуганно высвободилась из ее объятий.
— Это вовсе не то, не то, о чем ты думаешь… Он, ты только подумай… Он начал уговаривать меня следить за подругами, слушать, что будешь говорить ты, Ореховская, Сидор… Ты знаешь, он даже позволил мне ругать его при вас, чтобы я могла побольше узнать. А я не иуда, ей-богу, не иуда… О-о-о! — Орыська истерически заплакала.
Дарка прижалась своим холодным лицом к ее разгоряченному и водила по нему губами. Это успокоило Орыську.
— Я уйду из этой гимназии… расскажу все отцу, и он заберет меня отсюда… С Мигалаке в одной гимназии я не буду… Довольно я зубрила для него румынский… Хватит! Я могу теперь пойти и в румынскую школу… Да, пойду в румынскую или даже в еврейскую школу, а с ним вместе не буду… Но ты должна простить меня, все простить, все забыть! Хорошо, Дарка?
— Хорошо, хорошо! Я не сержусь, Орыська… я тоже хочу, чтобы между нами все было как раньше.
Она говорила это, чтобы успокоить подругу. И, может быть, даже сама искренне хотела, чтобы было «как раньше», но в глубине души уже не верила в это. Раскаяние Орыськи не очень оправдывало ее в глазах Дарки. В такое горячее время, когда ученики делятся на два лагеря, нейтральность тоже грех.
— Видишь ли, — Орыська опять заплакала, — я не хотела бы с таким тяжелым сердцем уходить из нашей гимназии… Дарка, сделай так, чтобы все подруги относились ко мне по-иному…
Дарка утешает подругу, не думая, что говорит. Она ломает себе голову над одним вопросом: впрямь ли искренность Орыськи такой высокой пробы, что это достаточная цена за прощение?
— Ты когда едешь, Дарка?
— В субботу.
— Я зайду к тебе с нашим Стефком, и мы вместе поедем на вокзал. Ладно?
— Конечно. Как же может быть иначе? Ведь мы же вместе приехали в гимназию.
— Да, но тогда вместе с нами ехал и Данко.
Дарка перевела разговор на другое:
— Орыська, я должна идти. Хозяйка может в самом деле рассердиться из-за ужина.
