— Святой Боже, Святой Крепкий, Святой Бессмертный, помилуй нас. Отче Наш, Иже еси на небесах! Да святится имя Твоё, да придёт Царствие Твоё, да будет воля Твоя, как на небе, так и на земле! Хлеб наш насущный дай нам днесь, и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим. Не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого, — и заладил много раз подряд: — Господи, помилуй, Господи, помилуй…
Я же подумал, что Вера, в которую он так самоотверженно и без оглядки, как в океанскую пучину, опустился, а правильнее сказать, взлетел, как птица в небеса, очень ему помогает контролировать простые человеческие страхи и сомнения. Вера не терпит сомнений, если она истинная, она полностью, непробиваемым коконом укутывает человека, защищая от внешних невзгод вроде ужаса небытия, боли от экзекуции и щемящего своей неизвестностью таинства загробного мира. И с завистью отметил, что не могу так же истово и безоговорочно поверить, чтобы убить сомнения и успокоить льва.
— Придите, поклонимся Царю нашему Богу! — и резко, но осторожно ткнулся лбом в резиновый пол: — Придите, поклонимся и припадём Христу, Царю нашему Богу! — и опять отбил поклон: — Придите, поклонимся и припадём Самому Христу, Царю и Богу нашему! — и вновь согнулся лбом до резины.
Я бывал в церкви, стоял там, слушал службы, крестился, хоть и чувствовал себя в этот момент неловко, но чтобы вот так, на коленях отбивать поклоны, на такое меня бы не хватило. Или перед смертью становится всё равно, отлетает шелуха привычек, растворяются сахаром в кипятке Веры комплексы, спадают оковы гордыни? Интересно, если бы ему всё же изменили приговор, молился бы он так же рьяно и самозабвенно? Или закрылся бы, внутренне потирая ручки и радуясь без внешних симптомов? Однозначно, он бы не вернулся к прежним мыслям, не стал бы вновь тем же чиновником без совести, но со страхом, чтобы опять хоть и бояться, но воровать. Вера неуловимо изменила его. Лишила главного ущербного чувства, его страха перед возможной поимкой, перед возможным раскрытием его пристрастий, его сделки со своей загнанной в непроходимый лес, затравленной и забитой совестью, оглушённой оргиями, алкоголем и трусливым забытьём.
— Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот твоих очисть беззаконие моё. Наипаче омой меня от беззакония моего и от греха моего очисть меня; как беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согрешил и лукавое пред Тобою сотворил; как да оправдаюсь во словах Твоих и поборю, всегда судить Ты. Сам потому, в беззакониях зачат есть, и во грехах родила меня мать моя. Сам потому, истину возлюбил эту; безвестная и тайная премудрость Твоя явила мне это. Окропивши меня иссопом, и очищусь; омой меня, и паче снега убелюсь. Слуху моему дай радость и веселие; возрадуются кости смиренные. Отврати лице Твое от грехов моих и все беззакония моя очисти. Сердце чисто создай во мне, Боже, и дух правый обнови в утробе моей. Не отвергни меня от лица Твоего и Духа Твоего Святого не отыми от меня. Воздай мне радость спасения Твоего и Духом Владычным утверди меня. Научу беззакония путем Твоим, и нечестивые к Тебе обратятся.
И отсидел бы наш взяточник свой срок, выйдя пожилым, но вполне сохранившимся человеком, пережив в тюрьме все старые пороки и искушения. Молился бы себе потихоньку, да воспитывал праведность. И ещё много бы хороших годных добрых дел успел сделать на воле. А я бы последил, чтобы сокамерники его не обижали. Да, тут спецконтингент не любит разные проявления человеческой натуры. Не любит наглости, не любит вранья, не любит хвастовства. А вот набожность, скромность и правильность вполне терпит. Не то, что считает это за слабость, скорее скрыто, но с почтением уважает. И принимая таких за блаженных, даже иногда сам проникается и начинает верить. И по духовной тяге, и от скуки, и от долгих внутренних размышлений и переоценки ценностей внутри этого замкнутого мирка. Вот только не судьба вышла гражданину Иванову, так рьяно ступившему на путь очищения от грехов. Осталось дождаться окончания его последней молитвы.
— Он читает отходную молитву, — чуть слышно выдохнул у меня за спиной Зайцев. — По себе…
— Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего; возрадуется язык мой правде Твоей. Господи, уста мои открой, и уста мои возвестят хвалу Твою. Как ещё бы восхотел эти жертвы, дал бы ибо: всесожжения не благоволишь. Жертва Богу дух сокрушен; сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит. Ублажи, Господи, благоволением Твоим Сиона, и да воздвигнутся стены Иерусалимские. Тогда благоволи жертву правды, возношение и всесжегаемое; тогда возложат на алтарь Твой тельцы, — Вадим Александрович вдруг замолк, застыл в своей позе, а потом ясным спокойным просветлённым голосом сообщил: — Я готов!
